Всеукраинская газета
"Русский Мир. Украина".
Электронная версия. В Сети с 2009 г.
 
Поиск по сайту
 
Панель управления
  •      
       
    пїЅ   Русский мир. Украина » Культура » «ДОЛГ! – НЕБЕСНЫЙ ЧАСОВОЙ!». К 75-ЛЕТИЮ ТРАГИЧЕСКОЙ ГИБЕЛИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ  
     
    «ДОЛГ! – НЕБЕСНЫЙ ЧАСОВОЙ!». К 75-ЛЕТИЮ ТРАГИЧЕСКОЙ ГИБЕЛИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ
    Раздел: Культура, Общество
     
    «ДОЛГ! – НЕБЕСНЫЙ ЧАСОВОЙ!». К 75-ЛЕТИЮ ТРАГИЧЕСКОЙ ГИБЕЛИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙВ связи с горьким юбилеем – 75-летием гибели Марины Цветаевой, я чую: должна снова вспомнить о её двух главных составляющих. Немного исправив и дополнив свою работу 2002 года, доступную ограниченному числу людей.

    Эти составляющие – любовь и долг. В нерасплетаемом гордиевом узле:

    ...Гора говорила, что стар тот узел
    Гордиев – долг и страсть.


    Конечно, страсть – не аналог любви. Совсем юной Цветаева воскликнет: «Нет радости в страсти!» Позднее: «каторжная страсть», и – «...не пастбище, а пустошь – / Страсть!» Утверждает: «Есть на свете три неволи: / Голод – страсть – и старость...», и: «Разочарование! Не крест / Ты – а страсть, как смерть и как разлука». Есть у Марины Цветаевой и определение «преступная страсть». В уникальных стихах «Бузина», датированных «11 сентября 1931 - 21 мая 1935». Но сперва – о долге.

    «Я никому ничего не должен!» – как часто нынче приходится слышать. Да что – слышать! Читать! В том числе, в «философски-психологических» эссе, претендующих на научность, на руководство юными, в «тресках» свободных (от совести!) СМИ.

    Нет, должен! Если ты – человек. Нелепое и, увы, распространенное сегодня заблуждение: чувство долга принимать за несвободу! Только выполнение долга (душа спокойна!) и дает истинную свободу.

    ...Чтоб под камнем что-то дрогнуло
    Мне ж – призвание как плеть –
    Меж стенания надгробного
    Долг повелевает – петь!


    Максимилиан Волошин, вчера: «Пока вопрос идет о правах – это разложение, когда речь заходит о долге, жертве, самоотказе – это созидание». Валентин Непомнящий, сегодня: об «экспансии мировоззренческого разврата» в наше сознание, о «разнице в иерархии ценностей» наших и западных: «В плане нравственно-гражданском вершина этой иерархии на Западе – права человека, категория внешняя по отношению к личности»; у нас «на этом высшем месте – обязанности человека, ценность внутренняя, обеспечиваемая самою личностью... В общекультурном плане западный тип устремлен к успехам цивилизации как сферы материальной, восточный же – к культуре как области духовного», где в основе – понимание того, «что должен я, и притом здесь и сейчас. Ибо сказано: "последуй за Мною, взяв крест"; а это-то труднее всего» (здесь и ниже курсив автора – Л.В.).

    Сегодня чужие, нелюбящие, но – бесстыдно роющиеся, подглядывающие в замочную скважину, пытаются зафиксировать в сознании поколений образ Цветаевой – «блудницы». Спекулируя на нашем врожденном доверии к печатному слову, зная, что немногие, тем более, из молодых, могут (и, что грустнее, – хотят!) прочитать все, написанное поэтом лично, вольно или невольно опошляют, развенчивают, пытаются убедить в «химеричности совести» вообще. Может быть, для того, чтобы – в который раз! – на земле нашей, по воле чужой, воспитать «одно или два поколения разврата..., разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь» (Ф. Достоевский).
    Марина Цветаева несла свой крест достойно и сколько могла. Да и сам уход – кто наверняка знает? – возможно, тоже был актом любви и долга: «Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет». Недаром ведь простила Православная Церковь.

    «Направляющее сознание долга...»

    Долга перед Творцом, задумавшим поэтом, перед даром, перед делом: «Ум (дар) не есть личная принадлежность, не есть взятое на откуп, не есть именное...» – «Счетом ложек / Создателю не воздашь».

    Вспоминая строгое, материнское: «Впрочем, ты ни при чем. Слух – от Бога», Марина Цветаева пишет: «Так это у меня навсегда и осталось, что я – ни при чем, что слух – от Бога. Это меня охранило и от самомнения, и от само-сомнения, от всякого, в искусстве, самолюбия, – раз слух от Бога. "Твое – только старание, потому что каждый Божий дар можно загубить", – говорила мать...» (Мать и музыка, 1934).

    «Что со мной сделалось? сделали?, – в отчаянии записывает в июне 1929 года, – Сплошное непопадание в волну (ритмическую) ...Если я еще пишу – и хорошо пишу – то только благодаря упорству. От отчаяния. Голое сознание долга – перед кем и чем? Раньше: не пишу – не дышу, сейчас: не пишу – не вправе дышать.

    Другие ждут "вдохновения"... Если бы я ждала вдохновения!

    ...Ведь если не сесть (засесть) – стихи сами себя не напишут. Придут ("в голову" – пройдут сквозь нее облаком) – и пройдут.

    Я ведь тоже могу не писать – месяцы! ...Больше того: я , чаще всего – каждый день, каждый раз, когда сажусь – не могу писать (особенно не могла – Федру. Точно воз везла! А как вышла! Самое коварное, что ни малейшей приметы – этого моего возо-везения: водовоз'ства; сплошной поток!) Скажем честно: большие стихотворные вещи – моя каторга».

    Вот так. При этом – «Никакие театры, гонорары, никакая нужда не заставят меня сдать рукописи до последней проставленной точки, а срок этой точки – известен только Богу.

    С Богом! (или:) – Господи, дай! – так начиналась каждая моя вещь...

    Я никогда не просила у Бога – рифмы (это – мое дело), я просила у Бога – силы найти ее, силы на это мучение».

    «Невозможность – иначе», как только работы на совесть. – «Совесть для меня, пока я на земле, высшая инстанция: неподсудная». А, значит, – «нищеты вековечная сухомять». Потому что:

    «Деньги? Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их нет. Есть – естественно (ибо естественно – есть). Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну – и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у меня-то что останется? Если взять эту мою последнюю спокойную... радость.

    Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги».

    Ах, как несовременно! Сколько, вдруг, да и разлюбят?

    – «Знают и не любят – это со мной не бывает, не знают и любят – это бывает часто. Я такую любовь не принимаю на свой счет. Мне важно, чтобы любили не меня, а мое, ...так мне надежнее, просторнее, вечнее».

    «Лизатели сливок», восхищающиеся десятком-двумя «любовных» стихов, – невелика потеря. Тем же, кто любит истинно, хочет любить, Марина Цветаева напоминает, что исполнением «моего долга» в «области живой жизни и родства» – только «Этим я покупаю... свою внутреннюю свободу – безмерную. Только потому у меня такие стихи» (А.С. Штейгеру, 21 августа 1936).

    Повторю:

    Мне ж – призвание как плеть –
    Меж стенания надгробного
    Долг повелевает – петь!


    Долг выполнен: более 800 лирических стихов, 17 поэм, 8 пьес, около 50 произведений в прозе, тысячи строк переводов, свыше 1000 писем (большинство – произведения искусства!), дневники...

    О долге перед Родиной-мученицей, народом я уже упоминала в статье «Берегите гнездо и дом», опубликованной на сайте «Русский мир. Украина».

    Добавлю лишь, что перечитывая стихи «Плохо сильным и богатым...», «Бог прав...», «Если душа родилась крылатой...», «Царь и Бог! Простите малым...», Чужому, Пожалей..., «Ох, грибок ты мой грибочек...», прощальный цикл 1922 года «Москве», «Переселенцами...», «Сомкнутым строем...», и др., многие страницы «Земных примет», отчётливо понимаю: не по пути Марине Цветаевой с нынешними «господами» России и Украины. Что любовь к народу («обожаю простонародье»!) засвидетельствовано в глубоко любимой «каждым полуграмотным курсантом» (и – «недошедшей» до Пастернака!) поэме-сказке «Переулочки»; основанных на народном эпосе «Царь-Девице», «Молодце», «Егорушке».

    Что яростное неприятие социальной несправедливости – неоспоримая черта Марины Цветаевой:

    ...Два на миру у меня врага,
    Два близнеца – неразрывно-слитых:
    Голод голодных – и сытость сытых!


    М. Цветаева писала: «…сознание неправды денег в русской душе невытравимо».

    В удивительных записях «О благодарности» она скажет:

    «Хлеб нищему — восстановление прав.

    Если бы мы давали кому мы хотим, мы были бы последние негодяи. Мы даем тому, кто хочет. Его голод (воля!) вызывает наш жест (хлеб). Дано и забыто. Взято и забыто.» А на вопрос взыскующего благодарности «Так зачем же мне тебе давать?» следует чёткий ответ: «Чтобы не быть подлецом».

    И продолжает: «Брать – стыд, нет, давать – стыд. У берущего, раз берет, явно нет; у дающего, раз дает, явно есть. И вот эта очная ставка есть с нет...

    Давать нужно бы на коленях, как нищие просят».

    Ведь – «Дать, это настолько легче, чем брать — и настолько легче, чем быть»! А – «богатые откупаются. О, богатые безумно боятся — не Революции, так Страшного Суда. Я знаю мать, покупающую молоко чужому (больному!) ребенку только для того, чтобы не погиб ее собственный (здоровый). Богатая мать, спасая чужого ребенка от смерти (достоверной), только выкупает своего у смерти возможной. ("Умолить судьбу!").

    Я смотрю в исток поступка, в умысел его. Это молоко ей, богатой матери, на Страшном Суде потечет смолой».

    Да, – духовный и нравственный тест, по опыту знаю: не всем – по силам. Богачка-то не просто подавала, от души, обеспокоенная болезнью чужого голодного ребенка, а чтоб своего уберечь! С Богом торговалась! «Я – тебе, ты – мне», – они же иначе не понимают!..

    Увы: «Дар нищего (кровный, последний!) безличен. "Бог даёт". Дар богатого (излишек, почти отброс) имеет имя, отчество, фамилию, чин, звание, род, день, час, число. И – память. Дала правая, а помнят обе. Нищий, подав из руки в руку, забыл. Богатый, выславший через прислугу, помнит. И, если вдуматься, понятно: некий оправдательный материал для Страшного Суда. – Гадательный материал».

    Ох, как верно! – гадательный...

    Осознание долга перед ушедшими. «Домом – Миром», корнями – детством, близкими, друзьями:

    «Все мы в долгу перед собственным детством, ибо никто... не исполнил того, что обещал себе в детстве, в собственном детстве, – и единственная возможность возместить несделанное – это свое детство воссоздать».

    «Долг. Редкий случай радостного долга. Долг перед домом (лоном)...

    Слушайте. Ведь все это кончилось и кончилось навсегда. Домов тех – нет. Деревьев... – нет. Нас тех – нет. Все сгорело до тла, затонуло до дна. Что есть – внутри. ...И презрительным коммунистическим "ПЕРЕЖИТКОМ" я горжусь. Я счастлива, что я пережиток, ибо все это – переживет и меня (и их!)» (В.Н. Буниной, 19 августа 1933).

    Пережило. Осталось навечно в автобиографической прозе, в очерках о друзьях-поэтах, художниках. И – С. Волконский, М. Волошин, А. Белый, К. Бальмонт, О. Мандельштам, Н. Гончарова и др. – для меня останутся навсегда такими, какими их подарила Марина Цветаева. С глубокой любовью, а, порой, и – юмором, но – добрым! Живыми! Чара любви и таланта ее – сильнее, порою, даже их собственных произведений. Тем более, – «объективных», равнодушных, нередко – злых «творений» о них.

    Должно противостоять им, потому что: «Все мы пройдем. Будут новые лица под вечным небом. И мне хочется крикнуть всем еще живым:

    Пишите, пишите больше! Закрепляйте каждое мгновение, каждый жест, каждый вздох. ...Не презирайте "внешнего"! ...Записывайте точнее! Нет ничего не важного!

    ...Цвет ваших глаз и вашего абажура, разрезательный нож и узор на обоях, драгоценный камень на любимом кольце – все это будет телом вашей оставленной в огромном мире бедной, бедной души» (16 января 1913, Предисловие к сб. «Из двух книг»).

    Через 20 лет: «Какова цель (Ваших писаний и моих – о людях). ВОСКРЕСИТЬ. Увидеть самой и дать увидеть другим» (В.Н. Буниной, 24 августа 1933). И не просто – воскресить, но защитить от клеветы, от досужих сплетен, от посмертного оболгания. Мертвый-то сам себя защитить не может.

    «Защита есть рожденное состояние поэта», – утверждает Марина Цветаева.
    «Главное в жизни писателя (во второй половине ее) – писать. Не: успех, а: успеть» (Поэт и время, 1932).

    Осознание долга перед живыми. В «заколдованном кругу суток», в «душности быта. Задушенности им», на грани нищеты, – долг матери, жены. Отчаиваясь, ропща, но – исполняя.

    Борису Пастернаку, в июле 1925 года: «Презираю себя за то, что по первому зову (1001 в день!) быта (NB! быт – твоя задолженность другим) – срываюсь с тетрадки...»

    «Пишу Вам после 16-часового рабочего дня, усталая не от работы, а от заботы; целый день кручусь, топчусь, верчусь от газа к умывальнику, от умывальника к бельевому шкафу, от шкафа к ведру с углями, от углей к газу – если бы таксометр!

    ...Времени на себя, т.е. стихи, совсем нет, всю жизнь работала по утрам... А утра – непреложно – не мои. Утра – метла.

    Я не жалуюсь, я только ищу объяснения, почему именно я, так приверженная своей работе, всю жизнь должна работать другую, не мою...» (Л.О. Пастернаку, 5 февраля 1928).

    Объяснение – очевидно: «У меня это в крови: и отец и мать были такими же. Долг – труд – ответственность – ничего для себя – и все это врожденное, за тридевять земель от всяких революционных догматов, ибо – монархисты оба... Так и получилось Царствие Небесное – между сковородкой и тетрадкой» (Р.Н. Ломоносовой, 13 февраля 1931).

    Подавляя желание тотчас же ответить на «совпадающее» письмо: «И первым моим движением было – рукопись влево, писчий листок перед собою, но нет времени, нет времени, нет времени! – и пересилил, как всегда, долг, т.е. в данном случае – рукопись (а пять минут спустя долгом будет – ставить суп, а рукопись – роскошью. Нет неизменных ценностей, кроме направляющего сознания долга...)» (В.Н. Буниной, 24 октября 1933).

    Это «направляющее сознание долга», «неможение чужого страдания» заставило отказаться и от самой сильной за всю жизнь любви. От реализации своей женственной сущности. Еще в 1918 году, написано:

    * * *

    Рыцарь ангелоподобный –
    Долг! – Небесный часовой!
    Белый памятник надгробный
    На моей груди живой.
    За моей спиной крылатой
    Вырастающий ключарь,
    Еженощный соглядатай,
    Ежеутренний звонарь...


    «Язва совести и рана страсти»

    Для меня – очевидно: бедою в женской, человеческой судьбе Марины Цветаевой обернулась ее встреча с Сергеем Эфроном. Это, кстати, предвидел Максимилиан Волошин. Другое дело, что не будь этой встречи, романтической любви, «жалости, с которой ...все и началось», брака, то не было бы такого Поэта. Но, наверное, (наверняка!) – был бы другой. Сильнее? страстнее? – не знаю...

    Слово М.Л. Слониму, литератору, другу в эмиграции: «Ее "бурная" жизнь страшно преувеличена. ...я никого не знал, кроме К.Б., с кем у нее был настоящий и очень трудный роман. Остальные – это были разные "amities" (дружеские отношения) или "amities amoureuses" (любовь-дружба) или мифы...

    У нее было так: получит письмо, почувствует родственную душу и – уже миф. В этом смысле письма ее – это дневник. ...А репутация женщины с бурной жизнью – это все бабские разговоры. Это неверно и фактически, и психологически. ...Все стихи ее с 1922 по 1928 г. о К.Б. ...Этого романа она и не скрывала». И снова: «В 1922 г. она познакомилась с К.Б. Это единственный настоящий и трудный, не интеллектуальный ее роман. Об этом она пишет в "Поэме горы" и "Поэме конца"».

    И в стихах, в записных книжках-дневниках, в письмах. В частности, о том, КАК иногда хотелось «Другой жизни, себя, свободы, себя во весь рост, себя на воле, просто – блаженного утра без всяких обязательств. 1924 г., нет, вру, –1923г.! Безумная любовь, самая сильная за всю жизнь, – зовет, рвусь, но, конечно, остаюсь: ибо – С – и Аля, они, семья, – как без меня?! – "Не могу быть счастливой на чужих костях" – это было мое последнее слово. Вера, я не жалею. Это была – я. Я иначе просто не могла. (Того любила – безумно).

    ...Но мне был дан в колыбель ужасный дар – совести: неможение чужого страдания» (В.Н. Буниной, 22 ноября 1934). Да, – «Изменяем мы себе, а не другим...»

    Она боролась с искушением, просила в стихах: «Не надо ее окликать...», спрашивала: «А справишься?» (7 февраля 1923). В марте (через 7 месяцев ей исполнится 31 год!) ее героиня, Федра, в, пожалуй, самых пронзительно-эротических стихах:

    – «Устыдись!» – Но ведь поздно! Ведь это последний всплеск!
    Понесли мои кони! С отвесного гребня – в прах...


    Тогда же – в цикле «Провода»: «Пожалейте!..», и –

    ...О, по каким морям и городам
    Тебя искать? (Незримого – незрячей)
    Я проводы вверяю проводам,
    И в телеграфный столб упершись – плачу.


    Милые мои, «простые» женщины, приближающиеся к «роковым» 30-ти, «разменявшие» четвертый десяток и более, – бросьте в нее камень! Знаю, не сможете. Потому что « – Без любимого мир пуст!..» И неужели? –

    ...Служить – безвыездно – навек,
    И жить – пожизненно – без нег!
    О заживо – чуть встав! чем свет! –
    В архив, в Элизиум калек...


    Это – 5 апреля, а 11-го – снова о «песне» – «живом чаде», «первенце», и:

    – Недр достовернейшую гущу
    Я мнимостями пересилю!


    И стремится пересилить, возобновляя переписку с Пастернаком, истово веруя в его равносильную любовь к ней. Увы...

    22 апреля – ранящее: «Что же мне делать, слепцу и пасынку... / В мире, где насморком назван – плач!»,

    Где вдохновенье хранят, как в термосе!
    С этой безмерностью
    В мире мер!


    В апреле «подгадала» заочная встреча с А.В. Бахрахом, начинающим литературным критиком. Как рванулась! Пожалуй, это ее самый страстный эпистолярный роман. К нему – многие стихи лета 1923 года, в том числе, – «Расщелина», «Рельсы», «Час души», «Сок лотоса», «Наклон», «Раковина», «Письмо» (768 часов – 32 дня без ставших необходимыми писем!)

    Так писем не ждут,
    Так ждут – письма.
    Тряпичный лоскут,
    Вокруг тесьма
    Из клея. Внутри – словцо.
    И счастье. – И это – всё.


    Без глубокой боли можно ли читать эти 18 писем к Бахраху, включая потрясающий «Бюллетень болезни»? Какое сиротство, какая надежда на родственную душу, какое доверие, какая жажда любви и понимания! Но и, почти тотчас, – возобладавшее над всей неутоленной страстью материнское начало. Так было с Эфроном, так будет после с Н. Гронским, А. Штейгером, да, собственно, со всеми. Кроме К.Б. Наколдовано еще в юности (1909):

    ...Но знаю, что только в плену колыбели
    Обычное – женское – счастье мое.


    И – губительная для страсти, всегдашняя откровенность: «Вы говорите: женщина. Да, есть во мне и это. Мало – слабо – налетами – отражением – отображением (Скорей тоска по, – чем!) Для любящего меня – женщина во мне – дар. Для любящего ее во мне – для меня – неоплатный долг. ...О, я о совсем определенном говорю, – о любовной любви, в которой первая встречная сильнее, цельнее и страстнее меня.

    ...Друг, друг, я ведь дух, душа, существо. Не женщина к Вам писала и не женщина к Вам пишет, то, что над, то, с чем и чем умру» (А. Бахраху, 29 сентября 1923).

    Но как же мечтает она «довоплотиться»! – «Может быть – этот текущий час и сделает надо мною чудо – дай Бог! – м.б. я действительно сделаюсь человеком, довоплощусь» (там же).

    Измученная трагедией ненахождения цельности в любви, отвергающая «жестокую анатомию на живом», «бездушие любви» тела, процветающие в эстетствующем прозападном и западном мире, она пишет о ранящей, унижающей «роли отсутствующей в присутствии». В миг, когда (сегодня бы сказали – партнер) «так упоительно забывает меня, что очнувшись – почти не узнает». И – «Я не хочу, чтобы душа, которой я любовалась, которую чтила, вдруг исчезала в птичьем щебете младенца, в кошачьей зевоте тигра» (А. Бахраху, 25 июдя 1923).

    Час настал 26 августа 1923 года , «в 12-м часу ночи». О, только лишь «была на самом краю ...губ»! – «Целый тревожный вечер вместе. Тревога шла от меня, ударялась в него, он что-то читал, я наклонилась, сердце обмерло: волосы почти у губ. Подними он на 1/100 миллиметра голову – я бы просто не успела. Провожала его на вокзал, стояли под луной, его холодная как лед рука в моей, слова прощания уже кончились, руки не расходились, и я: "Если бы..." и как-то задохнувшись: "Если бы..." (...сейчас не была такая большая луна...) и, тихонько высвободив руку: "Доброй ночи!"»

    Потом будет – всё. 2 сентября переедет из Мокропс (селение под Прагой) в Прагу, 7-17 сентября – будет без него в Моравской Тшебове. А 12 декабря 1923 года – Прощание. Вот и все, что отпустила судьба.

    Его письма возьмет в Елабугу. Ее письма к нему К.Б., через В.Б. Сосинского, писателя, литературного критика, передаст в 1960 году Ариадне Эфрон. Сосинский успел скопировать письмо от 22-го и часть от 23 сентября.

    Ариадна Эфрон, негодуя, тотчас, не читая, «наглухо их запечатала», после ее смерти письма «отправились в архив».

    Видный цветаевовед Анна Саакянц писала: «В.Б. Сосинский не раз говорил мне: "Вы должны написать об этом, о самой сильной любви Цветаевой"» (Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., Эллис-Лак, 1997, с. 366). А. Саакянц назвала скопированное им письмо «непреходящим литературным произведением», сравнив с «Песнь Песней». Только несколько выдержек:

    «...Арлекин! – Так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть – Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого, и может быть в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было.

    ...Вы сделали надо мною чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли.

    ...Милый друг, Вы вернули меня к жизни, в которой я столько раз пыталась и все-таки ни часу не умела жить. Это была – чужая страна. ...Вы, отдавая полную дань иному во мне, сказали: "Ты еще живешь. Так нельзя", – и так действительно нельзя, потому что мое пресловутое "неумение жить" для меня – страдание.

    ...О, мы с Вами, быть может, оба не были людьми до встречи! Я сказала Вам: есть – Душа, Вы сказали мне: есть – Жизнь.

    ...Вы мой первый и последний ОПЛОТ (от сонмов!) Отойдете – ринутся! Сонмы, сны, крылатые кони....

    ...Вы – мое спасение и от смерти и от жизни, Вы – Жизнь (Господи, прости меня за это счастье!)

    ...Я не могу тебя с другой, ты мне весь дорог, твои губы и руки так же, как твоя душа. О, ничему в тебе я не отдаю предпочтения: твоя усмешка, и твоя мысль, и твоя ласка – все это едино и неделимо, и не дели. Не отдавай меня (себя) зря. Будь мой.

    ...Будь! Не отдавай меня без боя! Не отдавай меня ночи, фонарям, мостам, прохожим, всему, всем...»

    Из дневников: «Это был первый акт моего женского послушания. Я всегда хотела слушаться, другой только никогда не хотел властвовать (мало хотел, слабо хотел), чужая слабость поддавалась моей силе, когда моя сила хотела поддаться – чужой»; «...Теперь, захотев быть счастливой, осознав не только свои обязанности, но и права, я вижу, как я глубоко несчастна»; «Вы единственный кто попросил у меня всей меня, кто мне сказал: любовь есть. Так Бог приходит в жизнь женщин»; «Все эти дни я неустанно боролась в себе за Вас, я Вас у совести – отстояла, дальнейшее – дело Вашей СИЛЫ. Это моя единственная надежда».

    5 декабря 1923 года итожит: «Личная жизнь, т.е. жизнь моя в жизни (т.е.в днях и местах) не удалась. Это надо понять и принять. ...Причин несколько. Главная в том, что я – я. Вторая: ранняя встреча с человеком из прекрасных – прекраснейшим, долженствовавшая быть дружбой, а осуществившаяся в браке».

    Переписывая в сводные тетради в 1933 году, дополнит: «Попросту: слишком ранний брак с слишком молодым». А. Тесковой 26 мая 1934 напишет, обобщая: «...ранний брак (как у меня) вообще катастрофа, удар на всю жизнь».

    А тогда, в 1923-м: «Психее (в жизни дней) остается одно: хождение по душам (по мукам)... Сейчас, после катастрофы нынешней осени, вся моя личная жизнь (на земле) отпадает. ...Жить "изменами" я не могу...

    ...Итак, другая жизнь: в творчестве. Холодная, бесплодная, безличная, отрешенная, – жизнь 80-летнего Гете.

    Это будучи ласковой, нежной, веселой, – живой из живых! – отзываясь на все, разгорающейся от всего.

    Рука – и тетрадь. И так – до смерти (Когда?!) Книга за книгой. (Доколе?)...

    Никого не любить! Никому не писать стихов! И не по запрету, дареная свобода – не свобода, моих прав мне никто не подарит».

    И – точка над і: «12 декабря 1923 г. (среда) – конец моей жизни. Хочу умереть в Праге, чтобы меня сожгли». И – мольба: « – Господи, дай мне на этот Новый Год – написать большую и прекрасную вещь. Больше не знаю о чем (для себя) просить: все остальное – неосуществимо».
    «Поэма Горы» кончена 27 января 1924-го, тотчас начата вторая – «Поэма Конца», окончена 9 июня 1924-го.

    ...Зарыть тебя, живого,
    И камнем завалить
    Мне помогает – слово...


    Но «перебарывая одну за другой все "земные" страсти... я скоро переборю и самую землю...» И – вскриком! – «Мне здесь нечего делать без Вас, – Р!»

    В январе 1925 года:

    Дней сползающие слизни,
    ...Строк поденная швея...
    Что до собственной мне жизни?
    Не моя, раз не твоя.

    И до бед мне мало дела
    Собственных... – Еда? Спанье?
    Что до смертного мне тела?
    Не мое, раз не твое.


    В письме Бахраху (10 января 1924): «Я рассталась с тем, любя и любимая, в полный разгар любви, не рассталась – оторвалась! ...Ничего не хочу, кроме него, а его никогда не будет. Это такое первое расставание за жизнь, потому что, любя, захотел всего: жизни: простой совместной жизни, то, о чем никогда не "догадывался" никто из меня любивших. – Будь моей. – И мое: – увы!...

    ...Я ничего для него не могу, я могу только одно для него: не быть.

    А жить – нужно. (С, Аля.) А жить – нечем. Вся жизнь на до и после....

    Остается одно: стихи. Но: вне меня (живой!) они ему не нужны (любит Гумилева, я – не его поэт!) Стало быть: и эта дорога отпадает».

    Из письма Б. Пастернаку (1931): «...когда я через Смиховский холм (мою "гору") шла от С. к Р, и через Смиховский же холм – от Р к С. – туда была язва, оттуда – рана. Я с язвой жить не могла. ... Моя радость, моя необходимость в моей жизни ничего не значили. Точнее: чужое страдание мгновенно уничтожало самую возможность их. С. больно, я не смогу радоваться Р. Кто перетянет не любовью ко мне, а необходимостью во мне (невозможностью без). Я знала – да так и случилось! – что Р обойдется. (М.б. за это и любила?!)

    ...Я не любовная героиня, Борис. Я по чести – герой труда: тетрадочного, семейного, материнского, пешего. Мои ноги герои, и руки герои, и сердце, и голова.

    С Р – никого не любила. Его вижу часто, он мне предан, обожает Мура...»

    Р.Н. Ломоносовой: «Выбор был меж язвой (если уйду от С) и раной (если уйду от другого). Выбрала чистое: рану. Я своим счастьем жить не могу, никогда с ним не считалась, на него отродясь неспособна» (31 марта 1931).

    А 22 ноября 1934 года, в письме В.Н. Буниной: «Может быть (дура я была!) они без меня были бы счастливы: куда счастливее чем со мной! Сейчас это говорю – наверное. Но кто бы меня – тогда убедил?! Я так была уверена (они же уверили!) ... ,что без меня – умрут.

    А теперь я для них, особенно для С ... – ноша, Божье наказание. Жизнь ведь совсем врозь».

    Но в 1938 году, несмотря на давно разошедшуюся супружескую жизнь, униженная своим положением в семье (собственно, семья давно распалась! – «В доме, где нет культа матери, мать – раба. Равенства нету, да и не может быть»); понимая, что «Дано мне отплытье Марии Стюарт»; ради него, попавшего в беду, ради сына («Мур рвется в Россию») выполняет давно обещанное: «Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака» (Октябрь в вагоне, из записей ноября 1917). «Вот и поеду – как собака» – «17 июня 1938 г. (21 год спустя)».

    «Герой поэмы, утверждаю, гора»

    Коротко – о Константине Болеславовиче Родзевиче. Родился 2 ноября 1895 года в Ленинграде (так он назвал город в своей автобиографии), в семье военного врача, служившего в первую мировую войну под началом генерала Брусилова.

    Среднее образование получил в Люблине (1913), учился на математическом и юридических факультетах в Варшаве, Киеве, Ленинграде, Праге. А также в Париже, в Сорбонне – «для соискания докторского титула». Перерывы в обучении связаны с участием в первой мировой – «из патриотических побуждений», и в гражданской войне. С «середины 1917 года» – мичман Черноморского флота, Севастополь.

    Загадочная запись в черновой тетради М. Цветаевой: «Веянье севастопольского утра: молодость, свежесть, соль, отъезд. ...(NB! Севастополь: его рассказ. ...Я и по сей день способна любить человека "за Севастополь")

    ...Ваше прошлое, к я не знаю, для меня – клад. Вы пришли ко мне богатым – хотя бы страданиями...»

    Во время революции и гражданской войны «служил на флоте – как младший офицер на военных кораблях, – как комендант Одесского красного порта, – как один из командующих Нижнеднепровской красной флотилии. Под конец гражданской войны, – пишет Родзевич в своей автобиографии, – я по несчастью угодил в плен к белым...» Анне Саакянц Родзевич писал: «...ради Бога, не выставляйте меня сторонником "белых": под господством "белых" мне приходилось порою находиться, но я никогда не стоял в действительности на их стороне» (с. 364). Есть авторы, указывающие, что был приговорен белыми к смертной казни, спасен генералом, знавшим и ценившим его отца. Вместе с белыми – в Галлиполи, где встретился и подружился с Сергеем Эфроном.

    В начале 20-х годов вместе с другими русскими офицерами Добровольческой Армии, с Эфроном, уехал в Прагу, получал, как и все, стипендию «Чехословацкого правительства для обучения в университете». Два года в Праге, встреча, расставание. Неоднократно, от лица Родзевича повторенное в «Поэме конца»: «Уедем!», «Домой!», и – «Вы понимаете, что будущее – Там?», позволяет предполагать его желание вернуться в Россию.

    Тяжело перенес расставание, заболел «неврозом сердца». Опекаем и ограждаем влюбленной в него М.С. Булгаковой, дочерью философа, священника С.Н. Булгакова.

    Из писем М. Цветаевой: «Р уехал в Латвию – насовсем» (О.Е. Колбасиной-Черновой, 19 января 1925); «Р в Риге или Ревеле – ворочает большим пароходом» (ей же, 10 мая 1925). Но он вернется в эмиграцию в 1926 году, в Париж. 13 июня 1926 года обвенчается с М.С. Булгаковой. Брак не был счастливым и продолжительным, Родзевич определил его как «оппортунизм» – любви не было. Ряд лет семьи жили рядом, дружески общались.

    Не кончив в Сорбонне докторанатуры, Родзевич «под псевдонимом "Луи Корде" – втянулся в активную политическую борьбу на стороне левых французских группировок», сотрудничал в «Ассоциации Революционных писателей и Артистов» с Барбюсом, Арагоном, Ниданом, Элюаром, Вайаном Кутюрье, Пикассо и др. «Главной задачей этой ассоциации, – писал он, – было возможно более тесное сближение творческой интеллигенции с рабочим классом».

    С 1936-1938 гг. – в Испании, превратившись в Луиса Кордеса: «Принял участие (при поддержке Андре Мальро) в пополнении "Интернациональных Бригад" военными специалистами, а потом сам командовал отдельным подразделением "подрывников"».

    Из письма М. Цветаевой: «Он – молодец и сейчас дерется в Республиканской Испании» (А.Э. Берг, 11 августа 1938).

    После «крушения Испанской Республики» Родзевич вернулся в Париж. Началась вторая мировая, оккупация Франции, он «вступил в ряды французского Сопротивления». В 1943 году был арестован, изведал «немецкие концентрационные лагеря (Ораниенбург, Кюстрин, Берген-Бальзен и др.)», в мае 1945 года освобожден Советской Армией. Лечился во Франции и Швейцарии от болезней, «заполученных в лагерях». Занимался политической работой, «испробовал свои силы в скульптуре», работы «выставлялись во многих художественных галереях Парижа (даже в изысканном "Grand Palais")», что иногда приносило «денежный доход». Рисовал, переводил общелюбимого поэта Рильке.

    Известны его деревянная скульптура – рвущаяся из ствола дерева Сивилла, несколько портретов Марины Цветаевой. Утверждающая, а не отвергающая жизнь, то грустит, то светло улыбается, словом, – живет! – в его работах Марина Цветаева.

    Ариадна Эфрон говорила, что «плакал, вспоминая маму». Анне Саакянц писал, что память о Марине Цветаевой «я бережно проношу сквозь все нарастающую гущу времен». Несомненно понимал, свидетельствует Саакянц, «что Марина Цветаева была главной зарницей в его жизни». Шепетильно оберегал память Цветаевой, давая резкую отповедь не в меру ретивым «исследователям». Винил себя за неумение устроить их совместную жизнь, за разбросанность , политические и другие увлечения. Душевного покоя на старости лет, похоже, не обрел. Писал: «Кто-то очень правильно сказал: трагедия старости не в том, что ты стареешь, а в том, что ты остаешься молодым» (Оскар Уайльд – Л.В.). И «в весьма преклонных годах был привлекателен, элегантен, мужествен».

    Умер «на 93-м году жизни, весною 1988 года, в доме для престарелых под Парижем» (А. Саакянц, с. 448-449).

    Вместо заключения

    В последний раз Марина Цветаева виделась с Константином Родзевичем 11 июня 1939 года. Из письма А.А. Тесковой, написанном «в еще стоящем поезде» на вокзале Сан-Лозар в Париже: «Кончается жизнь 17 лет. Какая я тогда была счастливая! А самый счастливый период моей жизни – это – запомните! – Мокропсы и Вшеноры, и еще – та самая моя родная гора. Странно – вчера на улице встретила ее героя, которого не видела – годы, он налетел сзади и без объяснений продел руки под руки Мура и мне – пошел в середине – как ни в чем не бывало...» (12 июня 1939).

    19 июня – Москва, Болшево: «Неуют. За керосином. ...Постепенное томление сердца. ...Мое одиночество. Посудная вода и слезы. Обертон – унтертон всего – жуть. Болезнь С. Страх его сердечного страха. ...Погреб: сто раз в день. ...Безумная жара, которой не замечаю: ручьи пота и слез в посудный таз. Не за кого держаться. Начинаю понимать, что С. бессилен, совсем, во всем».

    Но – «Я что-то вынимая: – Разве Вы не видели? Такие чудные рубашки! – Я на Вас смотрел!»...

    27 августа арестована дочь, 10 октября – С.Я. Эфрон. И два года, два раза в месяц, и в жару, и в «ледяном аду вагона» – с передачами на Лубянку, в Бутырку... Бездомная, переводами, в основном, «несуществующих поэтов», зарабатывая на эти передачи, на сына Мура и себя. В нескончаемой душевной муке и страхе, иллюзиях дружб, в постоянных унижениях от чиновников, быта, в болезнях и грубой эгоцентричности сына. Да разве все пречислишь?!

    «Моя нежизнь», а ведь «Я от природы очень веселая…Мне очень мало нужно было, чтобы быть счастливой. Свой стол, Здоровье своих. Любая погода. Вся свобода. – Все. – И вот – чтобы это несчастное счастье – так добывать, – в этом не только жестокость, но глупость. Счастливому человеку жизнь должна радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого – идет счастье. От меня – шло. …От меня шла свобода». Передавая привет «Вашим чудным местам»: «У меня лета не было, но я не жалею, единственное, что во мне есть русского, это – совесть, и она не дала бы мне радоваться воздуху, тишине, синеве, зная, ни на секунду не забывая, что – другой в ту же секунду задыхается в жаре и камне» (В.А. Меркурьевой, 31 августа 1940).

    Ровно через год, сыну: «Прости меня но дальше было бы хуже. ...Люблю тебя безумно. Пойми что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь – что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик».

    30 лет тому назад, через полгода после встречи с Сергеем Эфроном, Марина Цветаева писала Максимилиану Волошину: «Мне надо быть очень сильной и верить в себя, иначе совсем невозможно жить» (28 октября 1911).

    Держалась до последнего: «Никто не видит – не знает, – что я год уже (приблизительно) ищу глазами крюк... – Вздор. Пока я нужна... но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!» (осень 1940).

    Тогда еще могла. Потому что не разубедили в нужности, необходимости. А раз нужна, значит – должна.

    * * *

    Умирая, не скажу: 6ыла.
    И не жаль, и не ищу виновных.
    Есть на свете поважней дела
    Страстных бурь и подвигов любовных...


    Людмила ВЛАДИМИРОВА, канд. мед. наук, член Союза писателей России

    2 сентября 2002, август 2016, Одесса.









    Добавь ссылку в БЛОГ или отправь другу:  добавить ссылку в блог
     




    Добавление комментария
     
    Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
    Введите два слова, показанных на изображении:*



    Голосование
     

    "Экономика всему голова"
    "Кадры решают все"
    "Идея, овладевшая массами..."
    "Все решится на полях сражений"
    "Кто рулит информацией, тот владеет миром"



    Показать все опросы

    Популярные новости
     
     
    Loading...
    Теги
     
    Великая Отечественная Война, Виктор Янукович, Владимир Путин, власть, выборы на Украине, геополитика, Евразийский Союз, евромайдан, Запад, информационная война, Иосиф Сталин, история, история России, киевская хунта, Крым, культура, либерализм, мировой финансовый кризис, народ, НАТО, нацизм, национализм, общество, Партия регионов, политика, Православие, революция, Россия, русские, Русский Мир, русский язык, Сергей Сокуров-Величко, соотечественники, СССР, США, Украина, украинский национализм, церковь, экономика

    Показать все теги
    Календарь
     
    «    Июль 2017    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
    3456789
    10111213141516
    17181920212223
    24252627282930
    31 
    Наши друзья
     





    Google+
    Редакция может не разделять позицию авторов публикаций.
    При цитировании и использовании материалов сайта в интернете гиперссылка (hyperlink) {ss} на "Русский мир. Украина" (http://russmir.info) обязательна.
    Цитирование и использование материалов вне интернета разрешено только с письменного разрешения редакции.
    Главная страница   |   Контакты   |   Новое на сайте |  Регистрация  |  RSS

    COPYRIGHT © 2009-2017 RusMir.in.ua All Rights Reserved.
    {lb}
     
        Рейтинг@Mail.ru