Всеукраинская газета
"Русский Мир. Украина".
Электронная версия. В Сети с 2009 г.
 
Поиск по сайту
 
Панель управления
  •      
       
    пїЅ   Русский мир. Украина » Культура » ОСТРОВ САНАРОВА  
     
    ОСТРОВ САНАРОВА
    Раздел: Культура
     
    ОСТРОВ САНАРОВАСергей Сокуров

    Остров Санарова

    Предисловие от душеприказчицы

    Извещение, которое я вынула из почтового ящика, вызвало у меня только досаду. Заказной бандероли я ниоткуда не ждала. Тащиться в мартовскую слякоть в почтовое отделение, а там, как обычно, выстаивать очередь, не было никакого желания. Да что поделаешь! Пришлось идти.
    Пакет оказался довольно увесистым, в обёртке из плотной серой бумаги, скреплённый крест на крест скотчем. Сразу узнала руку Санарова: буквы округлые, некоторые из них – «б, д, у, ц, з» - с «завитыми хвостами» даже в строчках адреса. Ишь ты, не забыл, где отсыпался после «обмывки» гонораров!
    Мы с Санаровым расстались давно. Я ни разу не замечала в уличной толпе его бородатого лица. Его имя исчезло из периодики. Можно было не справляться о нём в книжных магазинах. Наши общие знакомые тоже не знали, куда он направил свои неспокойные стопы, чем занимается в писательском онемении. Да я и не расспрашивала. С глаз долой – из сердца вон. И чего ему вдруг понадобилась!?

    Пакет содержал машинопись на листах стандартного формата. Сверху лежало письмецо, от руки, чёрным «шариком», на бумажном обрывке. Санаров сообщал, что в Москве проездом, спешит на самолёт, которым вылетает за рубеж на срочную операцию. Возвратиться не чает, так как случай с ним серьёзный, болезнь запущена. Поскольку я единственный близкий ему человек в этом мире (вот как! Спасибо, мой болезный!), оставляет мне последнее своё сочинение. Если через год не объявится, могу поступать с «наследием» (так и написал, в «кавычках») по своему усмотрению: выбросить в корзину, оставить «на вечную память» или где-нибудь «тиснуть». Словом, Санаров определил меня заочно в душеприказчицы, не спрашивая моего согласия. Узнаю бывшего… как его?..
    После работы мечтала дать отдых натруженным за компьютером глазам. Да любопытство пересилило. За вечерним чаем взялась за рукопись. Этим ветхим словом, похожим на гусиное перо, пишущая братия продолжает называть первичный машинописный текст, набранный механическим и электронным способом. Буду придерживаться традиции.

    Итак, рукопись Санарова. Необычная для него бережливость - печатные строки через полтора интервала. Лента старая, пересохшая. Верхи заглавных букв выбиты металлом непосредственно на бумаге, за кромкой ленты. Строчка неровная. Мой давний подарок начинающему литератору – югославская UNIS tbm de luxe. Была такая игрушка, плоская, с красными панелями, капризная. Годилась для перепечатки результатов поэтического вдохновения в полтора листа, никак не прозаических блоков в сотни страниц. Что ж известный мой автор к помощи компьютера не обратился? Видимо, решил прибегнуть к маленькой хитрости: вышибить у меня слезу умиления напоминанием о доисторической близости. Тоже в стиле Санарова.

    Чтение закончила к утру. И помощи кофе не понадобилось. До обычной утренней побудки оставался ещё час, но так и не заснула. Выключив торшер, лежала на спине с закрытыми глазами, ожидая рассвета, мысленно возвращаясь то к одним, то к другим страницам. Всё пыталась поймать некую важную мысль, вызываемую прочитанным. Она исчезала прежде, чем принимала чёткие очертания. Чувствовалась какая-то тайна, вложенная автором между строк рукописи. Ладно, пусть отлежится, прочту ещё раз. Потом приму решение, что с ней делать.
    Кстати, что это, - повесть, роман в письмах, адресованных мне, сырой материал, ещё не принявший форму? Санаров разъяснений не оставил. Только над первой строчкой бледным, синим фломастером витиевато вывел «Мой остров». Для названия не годится. Плучается, «о. Мой». Плохо! Ладно, что-нибудь придумаю. Потом. Пока я по просьбе Санарова делаю паузу длиной в год, рукопись открыта всякому, кто заглянет ко мне. Автор по этому поводу никаких указаний не оставил.
    Разбивку на разделы пришлось делать самой. Их названия тоже мои. Местами повествование сократила, небрежности подправила. Ведь мне достался черновик. Чувствовалось, Санаров спешил: последние страницы исписаны «бегом», мысли усечены, события сжаты. Похоже, болезнь и впрямь подстёгивала его.
    Вот, читайте. Пока что я остановилась на названии «Остров Санарова» (рабочий вариант, с жанром ещё не определилась). Повествование ведётся от имени автора.

    *

    1. Беглый взгляд на озеро Трувор


    Необходимо обладать изрядным воображением, чтобы называть эту скалу в озере Трувор островом. Я обезопасил себя со стороны насмешников, дав скале имя… Остров. Да, теперь Остров – собственное имя моей скалы. Она была голой, когда я высадился на неё. Лишь в низине, вдоль ручейка, питаемого ключами, наготу камня прикрывал мелколистный кустарник и мягкая травка. Да по урезу озёрной воды что-то ослизлое, ярко-зелёное пыталось выбраться на сушу. Потом (забегаю далеко вперёд) зелени прибавилось. И ещё кое-чего, рукотворного. Но, в целом, первобытный пейзаж остался узнаваемым.
    Вынырнув из озера, скала полого воздымается к западу серыми пластами известняка метра на четыре, затем круто обрывается к воде. Две широкие (не перепрыгнуть) трещины, от верха почти до подошвы скалы, рассекают камень на три плоские вершины, одна за другой по меридиану. Каждая из них не больше теннисного корта. Они возвышаются над хаосом известняковых глыб. Россыпь обломков, вместе со скальным монолитом, образуют естественное надводное сооружение причудливой формы. Оно изменяет очертания в зависимости от сезонного уровня озера.

    Когда я измерил Остров в августовскую сушь, получил от Южного мыса до Северного (у меня здесь тоже собственные имена) 140 шагов. С запада на восток – почти 100. Берег, обращённый к утреннему солнцу, изрезан мелководными заливчиками, поросшими крупными белыми лилиями, камышом и неизвестной мне мясистой растительностью. Здесь броди себе, закатав брюки по колена. В одном месте можно подвести лодку к подножию южной вершины Острова, глубина позволяет. Это место на моей карте-самоделке помечено уважительно Залив, («З» прописная). Сюда стекает упомянутый выше ручеёк, которому я, придерживаясь избранной системы, дал гордое имя Ручей. Ничего чудесного нет в наличии нескольких восходящих источников на таком малом клочке суши. Ими славятся известняки карстового холмогорья, окружающего озеро.
    Если бы Гулливер переселил сюда своих лилипутов, то мелкий народец обрёл бы здесь новую островную страну, с обнажённым, суровым горным кряжем, с зелёной долиной, вмещающей чистую реку, с удобным заливом, поддерживающим мечту о дальних плаваниях, с изломанными живописными берегами, не дающими уснуть художественному воображению.
    Южная вершина несколько превосходит среднюю и северную и размерами площадки, и высотой. С неё открывается лучший вид на водоём и его берега. В плане озеро Трувор – овал. Длинная ось, север-юг, около трёх километров. Короткая (то есть ширина озера) – чуть больше двух. Остров, наверное, только на крупномасштабной карте показан. Смотришь с него в полночную сторону, озёрный берег далеко, синеет узкой полоской леса, зажатой между белёсым небом и такого же оттенка, но блестящей водной гладью. На востоке и западе одинаково просматриваются отдельные кущи деревьев на возвышенностях и в понижениях долины. А полуденный берег совсем близко, метрах в пятистах, светится лиловыми обрывами под стеной тёмной хвои, когда солнце стоит низко. Там в низине, куда спускается в Трувор из бора на невидимых отсюда Чудских горах тихоходная речка Изборка, блестят оцинкованным железом над фруктовым садом постройки Кирилл-Андреевской усадьбы. На противоположной от неё стороне Изборки сереет старым деревом одноименная деревня, пережившая колхоз имени Деревенской бедноты. Колхоз умер, беднота его успешно пережила, как пережила власть советов, империю, царство, времена великих и удельных князей. Кирилл Андреевич, мужик со здоровой кулацкой жилкой, ушёл в фермеры, за речку.


    II. Души предел желанный


    Помнишь, Зинаида, моё возвращение из Пушкиногорья тем летом, когда я рассказывал больше об Изборской крепости, чем о празднике поэзии, больше об озёрной долине к югу от Псковского озера, чем о Михайловском? Четвёртое подряд посещение Могилы на Святых горах притупил первое впечатление, а встреча с озером Трувор в то лето состоялась впервые.
    Во Пскове, где начался праздник, я, замешкавшись в гостинице, опоздал на автобус, спозаранку увозивший писательскую организацию на экскурсию в Печорский монастырь. Дабы скоротать время, решил заглянуть в приграничный с Эстонией городок Изборск для осмотра древностей. Никаких особых сюрпризов не предвещали мне башенные ворота старой крепости, но как раз за ними и оказалось то, без чего не было бы этого, высоким слогом говоря, манускрипта.

    В Историческом заповеднике «известному автору известных произведений» определили в гиды младшего научного сотрудника. Юную особу звали Еленой. После осмотра цитадели она вывела меня воротами ветхого оборонительного сооружения на открытое место к белёной каменной стенке. За ней, среди старых деревьев, более тысячи лет находили вечный покой жители этих мест. Среди них, сказывают, – наёмник-варяг Трувор, брат самого Рюрика. Когда он помре, его, по обычаю язычников, сожгли здесь на погребальном костре. Место пометили каменной плитой. Потомки, уверовав в Христа, посмертно крестили и пращура, владельца Изборска, соорудив вдобавок к плите на месте кремации знатного варяга гранитный крест.
    Пройдя погост, мы с Еленой вышли на продолговатую спину холма. С трёх сторон, под нашими ногами, клубился туман, сливающийся вдали с дымкой утреннего неба. Далёкий горизонт угадывался по тёмным вершинам холмогорья на обратной стороне долины, над волнами холодного пара. Вспомнилось древнее: Океан Мрака.
    - Здесь, - сказала Елена, топнув толстой ножкой о земную твердь, - в дохристианские времена, задолго до основания Изборска, было городище. Слышите звон? Это гудит набат, сзывая защитников городища на валы.
    Действительно, из-под земли будто доносился слабый звон. Пока мы обсуждали это явление (голову ломал я, Елена стояла на своём), туман незаметно, враз рассеялся, точно поднялся занавес. И я увидел моей души предел желанный, узнал его. Он находился перед моими глазами.

    Неожиданно я очутился в пространстве, где всё отвечало моему сокровенному образу идеального мира – земля, воздух, воды и живая природа, включая людей, запахи и уровень шума, каждый самый незначительный и случайный предмет. Я сочинил себе этот мир в весьма зыбких образах, будучи начитанным подростком. И потом скучал по нему, не зная, что это такое в законченном виде, где оно, придёт ли само ко мне или надо его искать.
    Этот мир манил меня, когда я уставал от так называемой литературной жизни. Ну, тебе она известна. Устаёшь не за пишущей машинкой, не в беготне за гонорарами. Сие даже приятно. Утомляют донельзя сидения в президиумах каких-то совершенно ненужных собраний, ещё более ненужные встречи с читателями. Гнетут, когда посмотришь на себя со стороны, ненатуральные позы узнаваемого автора. К сорока годам любого молодца превращают в старца убиения часов, дней, лет в союзписательских подвальчиках за трепотнёй с теми, кто тебя не читает и которых не читаешь ты. Ибо, думает каждый, среди нулей, единица – только я один, любимый. Прости, отвлёкся. Возвращаюсь к озеру.
    Оглядывая живой, реальный образ этого мира со скалы, я убеждал себя, что мог бы жить здесь до конца своих дней. Июньское солнце сияло в голубовато-сереньком небе над головой, не торопясь на встречу с белой ночью. Но не пекло, обдуваемое свежим воздухом из залесённого верха долины. В воде, в воздухе, в трещинах известняка, в пёстрой поросли мелководья и в зелени вдоль ручейка кишмя кишели бабочки, стрекозы, какие-то крупные, лакированные жуки, чайки, юркие рыбки – безымянные для меня создания коллективного творчества Бога и Природы. Не хотелось уходить отсюда. Поселиться бы на озере! Навсегда!


    III. Натуроведение и лирика


    Позже знакомый геолог расскажет, как создавался этот уголок земли.
    Несколько десятков тысяч лет тому назад ледники, сползавшие с гор Скандинавии, с гранитного темени Карелии, выгрызли здесь, в коренных породах девонского моря, широкую долину, названную нашими предками Словенской. Там, где ледяным клиньям помогали включённые в него валуны, обломки скал, принесённые глетчерами с севера, на выглаженном дне долины образовались углубления. Когда, при всепланетном потеплении, материковые льды отступили, глазам пришедших с юга охотникам на оленей открылся неохватный взором, зарастающий травами, кустарником и лесом дол.
    Со всех сторон окаймляли его пологие холмы, а в низинах овальные углубления заполнялись талыми, грунтовыми и атмосферными водами. То здесь, то там, на склонах и вершинах холмов, над зеркальной гладью озёр на дне долины воздымались, как зубы гигантских доисторических животных, утёсы из серого известнякового туфа, местами темнеющие пятнами Словенских ключей. Кипели, шипя в прохладных струях северного ветра, берёзовые рощи, ельники и боры, звенели водопады у подножия каменных останцев, слышались голоса зверей и птиц.
    И я, в назначенный мне Провидением, срок увидел и услышал Словенскую долину, только не в таком первозданном виде, как древние пришельцы из средиземноморской тундры. Окрестные холмы (горы, на местном наречии) сгладились. Острые углы известняковых утёсов и скальных обломков округлились, покрылись трещинами и морщинами, угольной патиной времени, обросли бородами мхов и лишайников. Девственную кустарно-древесную и травяную растительность потеснили пашни, огороды и сады. Следы нового человека, домашнего скота и машин теперь виднелись повсюду – линии электропередач, дороги, деревни, дымы над крышами, овины, инверсионные полосы в небе. Устал, поредел лесной и озёрно-речной хор. Высохли многие источники, обмелели водные потоки и сжались озёра, подверглись осушению болота.
    И всё-таки открывшийся мне простор ещё хранил в себе гораздо больше первозданного, чем рукотворного. Такой вывод подтверждался незнаемой мною раньше тишиной. Ведь что значит тишина? Не настороженная немота окружающего нас пространства, нет. Безмолвие, абсолютное молчание мира – это признак смерти. Живая тишина… звучит. Звуки её, как и краски нетронутого ландшафта соразмерны между собой насыщенностью, в меру высоки и в меру низки – не возбуждают, не настораживают, не угнетают, не будят мрачных мыслей. Послушай, Зинаида, шопеновский «Ноктюрн до минор», и ты поймёшь, о чём я говорю.

    Под нашими с Еленой ногами крутой склон холма к низу становился пологим. Чем ниже, тем чаще травяной покров прорезывали похожие на рыбью чешую тонкие каменные плиты. Они высыхали под низким солнцем на глазах. На тёмной, дольше удерживающей росу траве серый известняк какое-то время казался белым. Между коренными породами свернулись калачиком в утренней дремоте красные и серые валуны – чужаки-пилигримы из северных стран. Ещё ниже начинался кустарник. За ним дно долины занимал еловый лес. Далеко, между зубцами елей блестела отражённым солнцем вода. «Изборка», - ответила Елена на мой вопрос. Чуть левее от этого места, за чёрными силуэтами изб, виднелось большое молочно-серое озеро, наречённое (опять просветила меня моя учёная проводница) именем Рюрикова брата. Озеро отодвинула земную твердь к дальнему краю окоёма. Что-то темнело на воде между ближним берегом и горизонтом.
    - Островок, что ли? – подумал я вслух.
    - Озёрный утёс, - уточнила Елена и загадочно добавила. – На нём наше Верховное Божество обитает, – (видимо, выражение моего лица вдохновило девушку). – Хотите, познакомлю? Тогда сначала к Кириллу Андреевичу.


    IV. Владения Верховного Божества


    Кирилл Андреевич личность яркая, приметная. Когда мы познакомились, ему было немногим за сорок. Что в высоту, что в ширину, одинаков. Нос «рулём». Глубоко посаженные глаза неопределённого цвета светлые, лукавые, как у всех носатых. Пегую бороду, что растёт от глаз, подстригает снизу «под линейку». Пьёт редко, пьянеет скоро. При этом плачет, переполненный добрыми чувствами, которые я пополняю лирой. На все руки мастер: повар, столяр, плотник (по Пушкину). От себя добавлю – каменщик, гончар, механик, охотник и рыбак, не брезгует «третьей охотой» (со всеми грибами на «ты»); ловок на вёслах и под парусом, лошадник, сам себе пахарь и агроном. А ко всему прочему – удачливый делец: умеет выгодно купить и продать. Денежка у него всегда водится. Из таких, как он, в очень отдалённые времена вырастала русская патриотическая буржуазия – из бывших крепостных и староверов. Теперь многие из подобных Кириллу Андреевичу в фермеры подались.
    Мой фермер свои гектары отхватил, когда родной колхоз на смертном одре лежал. В хозяйстве у него две избы, по северному просторные, в два этажа. Лесопилка, газик, грузовик и «Беларусь», конюшня, кузня, коровник, птичник и дюжина подсобных построек. Цокольные этажи из плитчатого известняка, верхние – бревенчатые, обшитые тёсом, с резными раскрашенными «цацками». В усадьбе пропасть народу, от мала до велика. Добрейшая Анна, жена хозяина (коса как корабельный канат), много делала для меня. И на прочих обитателей усадьбы не жалуюсь.

    Фермера мы с Еленой застали дома. Перевезти нас на озёрную скалу согласился без уламывания, только сначала усадил за стол. Хотел по рюмочке налить, да Анна так зыркнула, что муж безнадёжно вздохнул и подвинул графинчик ко мне. Я отказался. Ну, не верь, не верь, Зинаида!
    Отплыли от дощатого причала на былинной ладье, одновременно напоминающий драккар норманов – длинный узкий корпус чёрного цвета, высокие борта, форштевень с резной конской головой. Сие плавсредство и имя носило соответствующее, «Варяг», выведенное белой краской на носу. Однако парус был латинским, треугольным, а на усечённой корме красовался оранжевый навесной мотор. Пошли под парусом на скалу. От носа «Варяга» побежали парами под острым углом друг к другу мелкие волны. След за кормой закурчавился пеной.
    Остров вырастал из озера быстро. Сначала, издали, его силуэт походил на прямоугольник: западный обрывистый берег и урез воды – катеты, наклоненная к востоку поверхность скалистого останца, устоявшего под напором древнего ледника, - гипотенуза. По мере нашего приближения к Острову, она стала причудливо ломаться. Один из «катетов» (западный обрывистый берег) немного отклонился от вертикали. Другой – сочленение скалы с водной плоскостью – стал изгибаться, обрисовывая скалу и сочленённую с ней косу, намытую песком, заваленную скальными обломками и валунами. Коса заканчивалась крупным валуном. Сразу за ним оказался заливчик (ах, да, Залив, с «большой»!).
    «Варяг», сбрасывая парус, будто складывая крылья, лихо обогнул мыс и буквально втиснулся между косой и выступом восточного берега Острова. Елена спрыгнула на берег, я за ней; наш кормчий остался в драккаре-ладье. Этот берег полог, сложен горизонтальными плитами известняка, наподобие ступеней. Но каменные завалы на них затрудняют подъём к скальным вершинам. Пришлось лавировать наугад, расплачиваясь синяками за подъём на площадку южной вершины.
    И вот мы с Еленой на самом верху, выше нас только солнце. Восторг! Суетливо озираюсь вокруг себя, хочется рассмотреть всё сразу. Утолив первый голод глаз, начинаю осматриваться с чувством, с толком, с расстановкой. И вижу почти всё, о чём рассказал вначале, описывая Остров. Моя учёная гидесса безумолку тараторит, просвещая заезжего писателя деталями панорамы. Наконец мне удаётся остановить её:
    - Где же ваш кумир?
    - Наш, - поправила Елена. – Мы все неисправимые язычники, хоть по сто раз на дню макай нас в святую воду. Смотрите туда.
    Её конопатый носик, как намагниченная стрелка, указал на север. В той стороне, на третьей площадке, метрах в ста от нас, увидел я в каменной мешанине вертикальную плиту, более высокую и светлую, чем другие пластины известняка, поверженные или стоящие наклонно.
    Не без труда мы перебрались к ней через две расщелины, пропиленные в монолите останца ключевой водой. И вот заметный издали обломок скалы возвышается над нами. Я разочарован. Над образом «божества» (да простит оно меня за неуважительные кавычки!), видно было, поработали лишь ветер, дождь да летучий снег и град, палящее летнее солнце. Сколько же веков простоял этот нерукотворный идол здесь в вертикальном положении, переболев на ногах оспой («болезнь» я определил по мелким углублениям в теле камня) и неверием христианских поколений?!
    Елена посмотрела мне в глаза взглядом Великого Инквизитора, произнесла раздельно, как бы вколачивая в меня свою неколебимую уверенность:
    - Он, - (девушка сумела произнести «он» с заглавной буквы), - Бог, - (опять с «большой»), - Бог словен. Самый главный.
    - Перун, что ли?
    - Главнее. Старше Перуна, первенец, - (в голосе проводницы слышалось благоговение). – Он живой. Он многое может.
    - Например?
    - Например?.. У вас есть плавленый сырок? Нет? Жаль. У меня тоже нет. Увидели бы сами: сырок плавится у его ног, даже в непогоду. Другие камни так не могут, они ведь просто камни, а этот – Бог. Не верите? Был тут один профессор из Питера. Смеялся над моим рассказом. При нём! Вернулся домой и сразу заболел. Через несколько дней умер. Все об этом знают.
    Я не стал спорить. Потому, полагаю, и жив тогда остался, получил отсрочку. Но, видимо, скептицизма своего скрыть не смог. А зря…

    Июнь в тот год был ясным. Солнце заходило за горизонт к полуночи. Ещё с час было светло, хоть газету читай у окна. Северный небосклон тлел до нового утра. Кирилл Андреевич сдал мне за умеренную плату одноместный ялик, сработанный его младшим сыном для подростковых нужд. Озеро оставалось спокойным, и я, запасшись недоеденным с хозяйского стола, то утром, то под вечер, передохнув, отправлялся в одиночное плавание.
    Костёр над Заливом. Неторопливая трапеза под чай (опять не веришь? Прощаю!). Полное погружение в мир Трувора и в себя. Уставал сидеть, совершал прогулки по Острову – не столько ходил, сколько ползал по скале, прыгал с камня на камень, кружил по плоским верхам трёх горбов. За два дня исследовал каждый квадратный сантиметр скалы и каменной россыпи на мелководье. Действительность и мечта всегда перемешаны. А тут замешались во мне особенно круто. От идола я держался на почтительном расстоянии, насколько позволяли размеры территории. Как бы не обидеть ненароком древнего бога! Рисковать не хотелось. Я хотел жить, чтобы ещё хотя бы разок ступить на этот берег.


    V. Удача за удачей, как подруги


    Сильное желание способно материализоваться. Мысль не нова. Кажется, нечто в этом смысле говорил некий римский философ. Я повторяю, ибо у меня получилось.
    В течение двух с небольшим лет после первого посещения Острова, обстоятельства мои складывались так, что я не смог ни разу выехать на Псковщину. Пошла чёрная полоса – ни одного крупного гонорара. Чистосердечно, получать было не за что. Та мелочь, которая время от времени попадала мне в карманы, целиком уходила на поддержание биологического существования. Я мог бы засесть за конъюнктурные биографии к серии «Личность и время», издаваемые ИД Белякова. Не грех презреть кристальные писательские принципы ради высокой мечты о высоком гонораре. Не засел. Хотя такое предложение мне поступило. Необъяснимо для самого себя занялся делом совершенно безнадёжным с точки зрения заработка. А именно, увлёкся работой над всемирной историей в стихах. Это было своего рода внезапное заболевание, к которому я с отроческих лет готовил себя по прочтении «Нашей древней столицы» Натальи Кончаловской, то загораясь вдохновением, то надолго остывая. Но до последнего времени горел бесплодно, точнее, тлел. А тут на каком-то совершенно пустом форуме, где и соснуть невозможно под видом самоуглубления, я забился в раздевалку и там, на колченогом стуле, плывя в затхлых испарениях мокрых пальто, очутился вдруг на безлюдном берегу реки под южным небом. Огляделся и без помарок записал в блокнот первую секстину:

    Песком пустынь засыпаны дороги,
    безвестен род, который нам открыл
    цветущий дол, где жили зверобоги
    и к морю тёк неторопливо Нил.
    Нигде ни дыма, берега глухи,
    в траве не видно росчерка сохи.

    Когда я дописал секстину под номером 1267, заканчивался не только день, памятный «круглым столом» того форума и запахом прелой одежды, но и другой месяц, другой год, что крайне меня удивило. За оконным стеклом вьюжило. По захламленному интерьеру определил свою берлогу. Глянув в зеркало, долго узнавал себя в небритом, исхудавшем бомже неопределённых лет, в мятой рубашке без двух верхних пуговиц. Впервые, кажется, за время своей «Болдинской осени», незаметно перетекшей в зиму, почувствовал голод. В холодильнике, который не морозил, оказалась вскрытая банка с горчицей, на подоконнике – хлеб, с пятнами плесени. Замазав плесень горчицей, откушал на горе черновиков свежей эпопеи и загрустил: куда это нести, какой ненормальный возьмётся печатать это?
    Стали мерещиться титулованные историки, поджидающие меня на каждом углу. Да что поделаешь, взялся за писательский гуж, выходи на большую дорогу. Прикинул, какие издательства ближе к моему дому. Выбрал то, до которого ехать троллейбусом без пересадки; с пересадкой денег на дорогу не хватало. Проходя к двери пыточной камеры длинным коридором, искал глазами мусорную корзину, чтобы на обратном пути избавиться от отвергнутой рукописи. В таком финале своего визита не сомневался.
    Не поверишь Зинаида! Через полчаса вышел налегке. Правда, иллюзий не строил: отсрочка, только и всего.

    Покажите меня тому неверующему, который впервые произнёс обречённо: чудес на свете не бывает.
    Возвращаюсь мысленно в благословенный Издательский Дом. В кабинете Главного редактора оказался чудеснейшим образом мой литературный благожелатель, заботливый проводник моих первых песен, скажу высоким слогом, на страницы толстых журналов, хотя песен не сочинял и не пел.
    - Что принёс, Санаров? Стихи? С чего бы…
    - Всемирная история в стихотворной форме, - поспешил прояснить я, ни на что не надеясь и посему совершенно спокойный.
    Главный взвесил на ладони папку с машинописными листами.
    - Да это же целая Историада! Эпос!
    Здесь отмечу, что сие название с того дня прочно приклеилось к моему сочинению, Слава Богу, не «Истоиадище»!
    - Польщён. Скромно уточню: хроника человечества в поэмах.
    Главный развязал тесёмки папки, полистал рукопись, кое-какие секстины с чувством прочёл, держа в пухлой руке, на отлёте, машинописный лист.
    - Ну, Гомер… Любопытно. Знаешь, есть мыслишка. Вот что. Заходи, скажем…
    Он подумал, глядя на настенный календарь, назвал число.

    «Мыслишка», как открылось в назначенный мне день, оформилась в голове моего благодетеля не на пустом месте. Главред был до тошноты пресыщен всей той перестроечной литературой, которая появилась на свет после «Белых халатов» и «Деток Арбата». А всех современных разработчиков, больше разработчиц, детективного жанра последних лет он люто возненавидел, как «необразованных мужиков» и «свихнувшихся баб». Он мечтал обнаружить нечто «перпендикулярное» времени (его слова) и грохнуть своей находкой по книжным прилавкам. Однако времена тянулись такие, что приходилось считаться с реальными рыночными настроениями владельца этого ИД (он же директор издательства).
    Тот терпеливо выслушал доводы своего знаменитого главреда. К моей удаче (опять удача!) в утро решающего дня Главный встал «с той ноги», был в ударе. По его словам, произнесённым перед Хозяином, «Историада» Санарова - первое подобного жанра явление за полтора века после «Песни о Гайавате». И хотя новый эпос по количеству стихов уступает «Илиаде», зато он почти в полтора раза превосходит «Евгения Онегина». В числе положительных доводов был выложен и такой: автор (Твой покорный слуга, Зинаида), несмотря на то, что на дворе ужасные, ну, почти чёрные времена, сумел сохранить в невинно-детской душе чистое, светлое. И всем этим щедро делится с читателем. Владелец все эти доводы пережевал и спросил:
    - А как будет с реализацией?
    На сей убийственный вопрос в ответ прозвучало имя известного мецената, из новых русских, который задумал благотворительный жест в сторону русских школ в новом зарубежье. За советом он обратился именно в благословенное издательство, удерживаемое на плаву в бурном рыночном море тонким знатоком эпических произведений от Гомера до Лонгфелло (теперь до Санарова). Новому русскому по фамилии Рабинович хотелось нечто неординарное, дабы порадовать ребятишек, тоскующих по языку Пушкина за новыми границами среди «титульных» ревнивцев своих мов. В качестве высококалорийной духовной пищи главред рекомендовал меценату мой труд. Притом, в таких красках, что кандидат в дарители и читать мои секстины не стал, впечатлённый к тому же звучным заглавием. «Решено, - доверчиво одобрил он, - только делайте подарочное издание, уж постарайтесь». На вопрос о тираже, назвал шестизначную цифру, оплатил издание и закупил все экземпляры роскошно изданной книги для раздачи из собственных рук в учебные заведения и культурные учреждения соотечественников от Монголии до Израиля, также делегатам различных форумов по проблемам диаспоры.

    В одной из моих секстин есть такая строка: удача за удачей, как подруги… После нетитулованного, но богатого Рабиновича появляется новое чудо – граф Шереметьев. Не тот, что птенец гнезда Петрова, а ныне живущий в Америке отпрыск белоэмигранта с титулом, приглашённый на Конгресс соотечественников в Петербург. Там граф, как и все участники Конгресса, получил из рук устроителей плод моего вдохновения в богатом ультрамариновом, с золотом, переплёте. Там же, в столице белой империи, «не отрываясь» (по его словам) прочёл от корки до корки и через телефон издательства разыскал автора, сиречь меня. На чистейшем русском предложил встретиться в Петербурге для делового разговора.
    Церемониться я не стал, а полученный сполна гонорар позволял мне ездить не только на троллейбусе с пересадками. Конгресс закончился, но граф ждал меня в гостинице на Литейном. Там и порешили: Шереметьев рекомендует «Историаду» Падюкову, тоже русскому американцу, владеющему большим книжным издательством в Нью-Йорке, а тот, при благоприятном стечении обстоятельств, подписывает со мной договор – в России через своего представителя или непосредственно с ним, в США.
    Случилось так, что у Падюкова, ознакомленного с моей книгой через графа, появились дела в Москве. Здесь мы встретились в отеле «Балчуг» и подписали договор, по которому я уступал русскому американцу эксклюзивное право издавать «Историаду» на русском и в переводе на другие языки мира, при чём мне полагался чётко зафиксированный процент с реализации.

    Так у меня появились деньги на самую безумную покупку, какую только может задумать безумец высшей пробы. Он перед тобой, Зинаида. И что же, по-твоему, он (то есть я) восхотел? Правильно! Ты всегда была догадлива - Остров на озере Трувор. Принадлежал он одному АО, мертворождённому колхозом имени Деревенской бедноты. Поладили быстро. Денег хватило и на прочие мои фантазии. Главнейшая из них – дом, точнее, Дом. Задумал – сделал. Приезжай на хлеба, а! Голодать не будем. От Падюкова продолжает «капать». Знаю, что не приедешь, потому так смело и приглашаю.


    VI. Дом


    Дом был задуман мной деревянным на каменном основании. На ферме подсмотрел. Нижний, заглублённый в скалу цокольный этаж из плитчатого известняка, со сводчатым потолком, отводился для хозяйственных нужд. Кажется, в старинной русской архитектуре эта часть строения называлась подклетью. Если так, то верхний этаж – клеть? Мне пришла в голову фантазия сложить её из сосны и обшить снаружи и изнутри кленовой доской. Здесь я видел умозрительно одну большую комнату, с сенями - под гостиную, спальню, кабинет. Всё в одном месте. Вход в Дом наметил через башню, срезающую круглым боком угол строения. Кириллу Андреевичу, «исполнительному директору» стройки, выразил желание, чтобы башню возвели из местного камня с включениями «импортных» скандинавских валунов. Образ Дома, нарисованный моим воображением на вершине южной скалы, я передал на словах, в общих чертах, моему доверенному лицу. Кирилл Андреевич вышел на известного в округе строителя. Тот, ободрённый щедрым задатком, согласился воплотить туманный замысел в реальном материале. Вскоре в Изборске был собран из соснового бруса верхний этаж, затем разобран для доставки грузовиком до причала в деревне. Оттуда его перевезли на Остров плотами. Возведением моей обители строительная артель и фермер с сыновьями управились дней за десять после того, как были сложены цокольный этаж с русской печью, камин с трубой (на верхнем уровне) и башня.
    Ничего этого я не видел. Когда прибыли на озеро специалисты и техника, чтобы взрывать и долбить скалу, я уехал во Псков. Терпеливо ждал в гостинице условленного сигнала из Изборки. Наконец появился младший Кириллович. «Что?» - спрашиваю. – «Слава Богу». – «Понятно. Ты поезжай, Я следом, как с делами управлюсь».

    Я добрался до Изборки к ночи второго дня. Но что значит ночь на севере в разгар лета! Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса. Хотелось истомить себя, отдаляя миг восторга, чтобы радость сжалась, загустела до взрывчатого состояния. Поэтому, оставив наёмный автомобиль за околицей деревни, прошёл к усадьбе Кирилла Андреевича таким путём, чтобы постройки и деревья закрывали вид на озеро. Устроился на сеновале, чтобы хозяева не нарушили разговорами моего настроения. Глаз не сомкнул. Когда солнце выкатилось из-за дальних холмов, вышел, в сопровождении своего «исполнительного директора» за ворота усадьбы. Двинулись в сторону причала. Наконец Остров открылся весь сразу, будто одним рывком сдвинулась в сторону плотная штора, тканная из живой зелени.
    Что-то безболезненно лопнуло у меня в груди, растеклось горячим по всем клеткам тела, пьяняще отдалось в голове. Не сразу осознал, что вижу Дом. Он был именно таким, каким рисовало мне его моё воображение: золотящийся свежеоструганным деревом, под красной крышей на белокаменном цоколе, с белой же башней под островерхим шлемом. С причала мелкие детали строения не просматривались. Они открывались глазу по мере того, как «Варяг» под парусом приближал нас с хозяином фермы к Острову.

    «Варяг» уже огибал косу, вытянутую от скального монолита встречь солнцу. За ней находился Залив. Кирилл Андреевич, ловко справляясь с парусом и рулём, отклонил нос ладьи-драккара вправо, чтобы не врезаться в каменный лоб огромного валуна, который напрашивался на имя «мыс Восточный». Остров поворачивался к нам стороной, освещённой утренним солнцем. Открывался пологий склон, усеянный глыбами известняка и гранитными валунами. Над ним поднимались три плоские вершины, разделённые трещинами. Всё это виделось как бы боковым зрением. Я не спускал глаз с Дома, который занимал южную вершину. Заметный издали вертикальный штрих на глухой полуденной его стене превратился в похожий на пилястр наружный выступ каминной трубы. Фигурный её верх украшал четырёхскатную крышу, крытую красной черепицей. По восточному фасаду темнели на белой цокольной стене два оконных квадрата. Неокрашенная деревянная плоскость «клети» смотрела в сторону раннего солнца двумя полуциркульными вверху окнами в частых переплётах – «под старину». Замок, одним словом. И донжон есть - сужающая кверху белая башня на углу строения, под острой шапкой из такой же черепицы. Специалист бы сказал: эклектика – смесь русского деревенского классицизма и архитектурный стиль рюриковых времён, воплощённый в древних «кромах». Чёрная арочная дверь с застеклённым верхом и козырьком над ней была открыта из башни на высокое крыльцо, на котором стоял, глядя в нашу сторону, человек в оранжевой куртке.
    - А вот и мастер. Калинин, - пояснил Кирилл Андреевич.
    С этими словами форштевень «Варяга» со скрипом вошёл в гравий мелководья. Калинин уже спускался по ступенькам, вырубленным в склоне. Мастер оказался высоким и тучным, но подвижным. Когда говорил о вещах приятных, серые его глаза увлажнялись. Он и повёл меня по Дому, пока фермер разгружал лодку и переносил поклажу наверх.
    Поднялись по крыльцу с чугунными перилами в башню. Света достаточно, хотя толстые стены прорезаны только бойницами в цветных стёклах. Винтовая лестница, ведущая на второй этаж донжона – чудо из железного кружева. Арочный проём, ещё без створок дверей, соединяет круглую прихожую с сенями, в два малых оконца, – на полуночную и закатную стороны. Сени тянутся вдоль всего северного фасада Дома, заканчиваясь ступенчатым спуском в цокольный этаж. Сразу за арочным проёмом, слева, - двухстворчатая дверь. Калинин забегает вперёд, предупредительно распахивает перед хозяином обе половинки; глаза его увлажняются. Да и мои, наверное, тоже. «Зальце», вспоминаю экскурсию по дому Пушкина в Михайловском; пусть и у меня будет зальце, решено! Прошёлся, считая шаги вдоль голых стен: десять на десять, глянул в потолок. «Три двадцать», - подсказал мой зодчий.
    В двухсветном зальце, казалось, сам воздух светился. Час был ранний, и частый переплёт двух окон утренней стороны, перекосившись, лежал на широких, полированных досках пола. Противоположная пара окон, втягивая в Дом прохладу озера, распахнула навстречу его густо-синей в этот час глади и такого же яркого неба в редких тугих облаках стекольчатые створки внешней рамы. В простенках между окнами и по бокам от них я обнаружил встроенные книжные полки – на высоту вытянутой руки.
    А камин! Камин я оставил «на закуску» душе. Целый грот с квадратным входом (нет, въездом!) облицованный бордовым художественным кирпичом, с чугунными полкой и решёткой. Он занимал центральную часть южной глухой стены. Оглянулся. Противоположная стена с дверью, ближе к углу, через которую мы вошли в зальце, явно не вписывалась интерьер голой плоскостью. Калинин вновь перехватил мой взгляд: «Здесь я рекомендую поставить в ряд платяные шкафы, сервант, ну, ещё…» - «Зачем ставить? Встройте». – «Есть! Сделаем».
    Осмотрев верхние помещения, через сени спустились в хозяйственную часть. Здесь сводчатый потолок был не высок, а поскольку каменный низ дома наполовину углубился в скалу, пара квадратных окон оказались под потолком. По вертикальной оси камина мастер сложил безупречную русскую печь, совместив два дымохода в одной наружной трубе, а пространство возле лестницы отвёл под санузел. Проблем с водой, благодаря природным источникам, не предвиделось. Мой приезд совпал с монтажом наружного резервуара, предназначенного для накопления ключевой воды. Оттуда она вскоре начнёт поступать в Дом при помощи электронасоса по чугунной трубе. Для отработанных вод и фекалий предназначалась керамическая труба, выведенная под скалу на западной стороне, где течение в озере было сравнительно сильным. Круглая дыра в полу и иные отверстия поменьше в ожидании оборудования, как бы скандировали круглыми ртами, хором, «рады стараться!». Ничего из этого я в своём умозрительном «архитектурном плане», разумеется, также не предвидел и мог надеяться лишь на опытность и умение Калинина со товарищи.
    Наконец винтовая лестница вознесла нас с мастером в верхнее, над прихожей, помещение башни. Четыре бойницы сторожили подходы со всех сторон света. Сразу я не мог решить, как буду использовать эту круглую, диаметром три метра комнату со сводчатым потолком под богатырским шлемом донжона. Летний кабинет? Обсерватория, мечта детства? Хранилище реликвий и редкостей? Надо подумать.
    Меня не покидало ощущение, что в доме нет чего-то важного. Уже переступая порог, чтобы помочь Кириллу Андреевичу перенести с площадки перед Домом под крышу доставленные с «материка» вещи, догадался: в новостройке ещё не поселился невидимый и добрый проказник, хранитель обитаемых жилищ. Несмотря на раскрытые повсюду окна, Дом источал запахи стружки, олифы, красок, лака, клея, но отсутствовал запах самый узнаваемый, хотя определить словами его невозможно – запах жилья. Ещё предстояло оживить это творение человеческих рук из мёртвого материала.


    VII. Немного «бытовой философии»


    Вижу, вижу, ты иронически улыбаешься. Нет, я не добровольный последователь Робинзона и его лукавых эпигонов с Таинственного острова. Тот и другие оказались отлучёнными от человеческого общества волею стихии. Им было комфортно в миру, они всеми силами души стремились вернуться к нему. Тосковали от одиночества даже вшестером, как герои Жюля Верна. Они оказались в заточении голы и босы. Почти всё, необходимое для поддержания жизни, минимального комфорта создавали собственными руками, изобретательностью ума и благодаря благосклонности случая.
    Я и не отшельник, ибо не в скиту скрылся, чтобы стать людским заступником пред грозным Небом, беседовать с Богом наедине. При таком образе жизни подразумевается ограничение в пище и одежде, скудность во всём, голодание, как расплата за грех чревоугодия. Да, я не убежал в пустынь, не удалился от людей. Просто отдалился от общества на контролируемое мною, приятное для меня расстояние, оставив за собой право на контакт с ним по собственному усмотрению. Шалаш, келья, избушка на курьих ножках удовлетворить меня не могли. Для полноты счастья мне необходим был эдакий мини-дворец, отвечающий моим требованиям удобства и эстетики. Я нуждался в бытовых услугах, однако решительно отвергал постоянное присутствие рядом горничных, камердинеров, на которых вновь мода. Слава Богу, в век открытий чудных нет недостатка в механических приспособлениях, заменяющих целый штат дворни, И обслуживание по вызову сейчас вполне удовлетворительно.
    Я не отказывался от созерцания мира людей, оставляемого за земным кругом, доступным для наблюдения из бойниц моей башни. Даже готов был ежедневно обозревать гордое человечество, но… на экране телевизора. Обмен информацией? Нет проблем, интернет! Личная беседа? Под рукой телефон. Правда, номер своего я старался хранить в тайне и время от времени менял. Когда хотел, мог прослушать любимую оперу или понравившийся концерт, посмотреть театральную постановку, включая «видик». Благодаря электронике, моим услугам была богатейшая зримая и воспринимаемая слухом палитра мира. Добавь сюда библиотеку. Всё, накопленное мною, я перевёз на Остров. Подписывался на дюжину газет и журналов. Да, и письма писал! Не часто, ставя обратный адрес «Псков, до востребования», что давало возможность отвечать по выбору, если кто-нибудь откликался на мою эпистолу, и первому прекращать переписку. Письма на почте забирал по доверенности кто-нибудь из клана Кирилла Андреевича. Иногда сам выбирался в областной центр, в Изборск, к Пушкину в Святые Горы и Михайловское, с каждым годом всё реже – так, поглазеть по сторонам, заглянуть в книжные и сувенирные лавки, пошарить по магазинам (а вдруг из массы ненужных вещей у меня ещё чего-то нет!).
    На пальцах одной руки можно пересчитать, сколько раз за все эти годы я наведался в обе столицы – к старой боярыне, старающееся выглядеть девицей из демократической семьи, и к всегда обиженному порфироносному вдовцу. При случайных встречах со старыми знакомыми, если не удавалось проскользнуть мимо незамеченным, на вопросы, «ну, как ты?», «где обретаешься?», отвечал уклончиво, к себе не приглашал. Что-то, видимо, в моём голосе слышалось такое, что никто ко мне не напрашивался.

    Вернусь к робинзонам. Все представители этого рода были великими тружениками и умельцами, рукодельниками, за что бы ни брались (а не были изначально, так становились ими). Я же, по большому счёту, как ничего не умел делать, так ничему и не научился (литературщина не в счёт, да Остров и писать меня разучил). У меня никогда не было большой охоты сотворить что-нибудь своими руками. К рукоделию какого-либо рода никогда привержен не был. Разве что иногда гвозди забивал, попадая молотком больше по пальцам, что-нибудь подкрашивал, на троечку с минусом, без вдохновения, чисто по нужде. Да что Тебе рассказывать, Ты не хуже меня знаешь! Вот дрова колол с превеликим удовольствием, неутомимо, будто меня к священной жертве требовало какое-то божество. Ещё без самопринуждения по дому убирался. Это у меня в крови. Видимо, в прошлых жизнях-существованиях был я чаще всего прислугой. Отнюдь не барином, кем стал в жизни последней, перемахнув за сорокалетний возрастной рубеж. Не выношу грязи, сора, разбросанных вещей, Тебе тоже известно. Остров, включая Дом, всегда был вылизан, будто обитала на нём при грозном чистюле-помещике многочисленная дворня. Во всём остальном, направленном на поддержание жизни в моих владениях, я всецело обязан опеке Кирилла Андреевича. Я щедро оплачивал труды моих помощников, ибо Падюков продолжал пополнять мою калиту.


    VIII. Становление помещика-домоседа


    Усадьба фермера стала бы подсобным хозяйством Дома на Острове. Оттуда, при неусыпном надзоре Анны, поступали на мой стол основные продукты питания – свежее молоко, всякая, истинно крестьянская, кисломолочная вкуснятина (слово из Твоего лексикона), масло (куда там вологодскому!), овощи и фрукты, какие только ни растут здесь, на севере. Прибавь сюда ягоды, варенья и соленья, рыбу, подготовленную для сковороды и кастрюли (живую, бывало, ловил на мелководье и сам на удочку или сеткой). Всё магазинное по моему списку доставлялось на Остров кем-нибудь из сыновей или дочерей хозяев. К слову, на территории хозяйства я держал купленный мною джип с правом общего пользования неограниченно. Свободная в хозяйстве лошадь под седлом или впряжённая в одноколку, ялик и «Варяг» также всегда были к моим услугам. Впрочем, пользовался я ими не часто. Я становился домоседом, всё глубже вгрызался собственными корнями в каменистую почву Острова.
    Кирилл Андреевич с сыновьями и работниками фермы производили ремонтные работы в Доме, на всей территории моих владений, короче, вотчины. Время от времени они углубляли, выгребая ил и песок, дно залива. Поддерживали в удовлетворительном состоянии канализацию, водопровод и систему электроснабжения. По вёснам, после паводка, приводили берега Острова в порядок, очищая их от лесного и бытового мусора, приносимого Изборкой в озеро. Вообще, на них лежала вся трудоёмкая работа, включая распилку брёвен на кругляки под мой топор. Прожорливые камин и русская печь, пока я не забросил её, требовали много дров. Умельцы с фермы занимались починкой электробытовых приборов, а для ремонта электроники вызывали мастера из городка.
    От подсказанной мне кем-то идее ветрового агрегата с электрическим генератором меня отговорил Кирилл Андреевич. Не откладывая дела в долгий ящик, он подключил Дом к щиту в усадьбе через резиновый кабель, утопленный на мелководье между островом и «материком». Спустя года два фермер, расширяя дело, установил у себя подстанцию, и тогда я смог нагружать новый подводный кабель сколько душа пожелает. Душа пожелала в первую очередь электроплиту на кухне, новейшие электрические радиаторы с масляным накопителем, не меньше десяти. Кроме несчётных лампочек накаливания, электроэнергией в Доме питались колонка для нагревания воды на кухне и в ванной, стиральная машина, сушилка, два ёмких холодильника, утюги, переносная электроплитка, насосы, подававшие воду из наружного резервуара в Дом. Ещё оба телевизора, компьютер, всякая бытовая мелочь, которую сразу не припомнить. Чуть не забыл о прожекторе при башне, световой сигнализации и сирене. Для чего они предназначались? Позже скажу, если вспомню.

    С реализацией местного плана ГОЭРЛО закончился недолгий век моей печи, напоминаю, сложенной в «подклети». Я сибиряк, первые свои пять зим провёл на этом тронном месте дедовой избы. Поэтому отношение к ней у меня особое, Тебе не понять. Но попробую найти в Твоей душе отклик.
    Русская печь – сооружение универсальное. Она и нагревает окружающее пространство, долго сохраняя тепло после того, как угасает в ней огонь, и служит для готовки пищи, и выпекает хлеба, и кипятит в большом объёме воду. Котёл, вмонтированный в сей незаменимый на севере агрегат жизни, при определённых навыках можно использовать как ванну. На лежанке печи можно устроиться на ночлег, а станет жарко, перебраться на полати над нею. Жаль, что это русское чудо пришлось оставить на Острове милой приметой старины, музейной ценностью. Уж больно сложно и утомительно было обхаживать мою крутобокую белёную сожительницу, требующую море внимания и обладающую отменным аппетитом на дрова. Были при печи обязательные чугунные горшки и рогатые ухваты, железная кочерга и жестяные совки. Сейчас они живописно обрамляют старую хозяйку «подклети», обленившуюся, проводящую дни в праздности и дремоте.
    Как часто, в долгие северные зимы, в осенние и весенние похолодания выручала меня она! Да и нередко летом, в непогоду, когда от сырости, приносимой затяжными дождями, пропитывался, казалось, даже камень скалы, я растапливал печь, спасаясь от озноба. В трескучие морозы открытое пламя в камине способно было согреть лишь сидящего перед ним на диване или в кресле, закутанного в плед. Воздуходувные решётчатые отверстия в полу зальца, сеней и прихожей не успевали пропускать тёплый воздух из кухни, так быстро остывало наверху. Тогда я бежал в «подклеть», к печи, лез на её лежанку, как в детстве в сибирском городке, где увидел свет. И там, на бараньем тулупе, пересматривал детские сны, как старые любимые книжки. Первое время печь давала мне горячую пищу, нагревала воду для ванны и мойки. Правда, она сама требовала кормления. Кроме Кирилла Андреевича, решать эту проблему мне помогал паводок. Весенние воды оставляли на заливной низине Острова обломки деревьев, смытые с берегов озера и принесённые Изборкой из дальних рощ. Когда вода спадала, грунт и древесина подсыхали. Работники из усадьбы складировали улов на солнечной стороне Острова. Там распиливали дерево и поднимали кругляки ближе к дому. Наколов впрок поленьев, я складывал их под навес на южной конечности площадки, рядом с летним очагом и мангалом.

    Колка дров, передвижение по Острову, требовавшее некоторых навыков в скалолазании, гребля на ялике и купание до осенних холодов с ранней весны в озёрной воде, вполне удовлетворяли мои потребности в физкультуре. Так что никаких модных теперь приспособлений для накачки мышц и сбрасывания лишнего жира, мне не ведомого, как Тебе известно, я не завёл. Когда русская печь не выдержала конкуренции с электрическими обогревателями и электроплитой, заготовка дров превратилась из трудовой обязанности в сплошное удовольствие. Ведь английский аристократ сэр Камин не пожирал что попало. Ему подавай то берёзу, чтобы растянуть наслаждение пережёвыванием изысканной пищи, то сосну, чтобы побаловаться ароматом пузырящейся смолы, то ольху – под дурное настроение, то древесное ассорти – по капризу. Сортировка кругляков перед отправкой их на колоду, согласись, больше развлечение, чем труд. И она требует определённых ботанических знаний.


    IX. Приятнейшая забота – меблировка помещений


    Кроме колки дров, ещё одно приятное дело я никогда не доверил бы другим. Более того, я выполнил его, ни с кем не советуясь. Догадалась? Да, я оставил за собой объезд мебельных магазинов в округе, выбор и покупку мебели. Только доставку приобретаемого на Остров возложил, как всегда, на моих безотказных помощников. Сначала я замахнулся на антик из неизбывной своей страсти к предметам ретро. Но, ознакомившись с ценами, понял, что даже такой классик современной русской литературы, как Твой покорный слуга, пресыщенный гонорарами, у кассы антикварных магазинов позорно неплатёжеспособен. Эх, почему я не из новых русских, хотя бы самой скромненькой гильдии!? Не сподобился. Правда, не только в деньгах возникло препятствие: я плясал не от печки, а от некоей почти платоновской идеи круглого, в крайнем случае, овального стола для зальца, засевшей в моей голове, как заноза. Однако местный рынок старинных предметов быта ничего подобного, способного соблазнить меня на безумные расходы, предложить не мог. Зато псковский супермаркет «Итальянская мебель» сумел произвести на меня впечатление творением красного дерева на гнутых ножках. Было оно искомой формы и соразмерно зальцу. К столу прилагались четыре стула с претензией выглядеть креслами. Стиль ретро, по моему дилетантскому разумению, в этом гарнитуре удался. Пошарив по закоулкам супермаркета, подобрал под стиль первой покупки три дивана, способных при установки впритык образовать полукружие. Нашлось низкое кресло, в котором можно было утонуть и погрузиться в вечный сон с улыбкой на устах. Обнаружил столик под компьютер, тумбочку под телевизор, другую – под Твою (!!!) пишущую машинку. Она давно получила статус Священной Реликвии № 1. Вот! Не удержался, прибавил к перечисленному затейливый (с массой выдвижных ящиков и ящичков) секретер, за которым, знаю себя, работать не собирался. Тут же, в магазине, мысленно переместил из зальца в сени встроенные Калининым шкафы, а на их место поставил сервант производства Туринской фирмы. Он мог бы оказать честь и дворцу на Палатинском холме. Есть ли там дворец, я не знаю.
    Когда выбор обстановки для верхних помещений был закончен, я рассчитался за покупки и оставил «итальянцам» из Азербайджана адрес фермы в деревне Изборка. В других, не элитных шопах присмотрел премиленькую кухню с холодильниками в придачу и всякую мелочь, просящуюся в ванную комнату и бесчисленные закоулки Дома. Заодно решил проблему посуды, белья постельного и нательного, верхнего гардероба на все случаи жизни. В списке оказалось много чего: от вечернего туалета (а вдруг фермеры труворских берегов начнут давать по три бала ежегодно, и не отвертишься!) до классического рыбацкого наряда – с зюйдвесткой и резиновыми сапогами «а ля мушкетёр». Подумал о приобретении кое-каких инструментов, чтобы по всякому пустяку не вызывать «скорую помощь» с фермы, да оставил это дело за Кириллом Андреевичем. Ему ловчее. Не пропустил книжные прилавки, покопался, нагружаясь добычей, в грудах аудио-и видеозаписей. Конечно, не всё предусмотрел в то первое для меня нашествие на Свободный Рынок округи. Впоследствии, если по какой-либо причине не мог довериться своим благожелателям, выбирался на «большую дорогу» то за одним, то за другим без насилия над собой, превращая вояж в праздничное путешествие.
    Однако вернёмся к нашим баранам, то есть к моей мебели. Наконец, наступил приятнейший для меня день - сборка предметов обстановки на предназначенных местах. Тут уж без моих друзей с фермы не обошлось. Потом, отправив помощников на «материк», занялся распределением вещей и предметов по присущим им местам. И новоприобретённых и той малости, что оставалась от прежней жизни. Не предполагал, насколько окажутся требовательны все эти девственные ящики, ящички, шкатулки, полки, стены, потолки, полы, углы, подоконники, шкафы, секции серванта, пеналы… Что пропустил? Не вспомню. Каждое место в доме и каждое установленное в нём вместилище требовало наперебой своей дани. Правда, когда берёшь в руки книгу или, например, кальсоны (даже если они от Версаччи), чувствуешь, как говорят в Одессе, две большие разницы. Поэтому я невольно занялся первым делом предметами, возвышающими дух и утоляющими эстетический голод. В конце концов, устал и пожалел, что нет рядом домовитой Анны. Тем не менее, всю уборку, отрываясь только на готовку кофе, жуя бутерброды на ходу, довёл до удовлетворительного, в целом, конца в один приём, за несколько дней, валясь к ночи с ног где попало.
    Коронованноя моим капризом особа движимого имущества – круглый стол – занял место не по центру зальца, под люстрой, а ближе к камину. От двери, ведущей из сеней, его отгораживало диванное полукольцо. Таким образом, моё грешное тело обрело тройное ложе - пружинный полумесяц, направленный «рогами» в сторону камина, что позволяло мне по ночам, в холода, не передвигая мебели, укладываться то ближе к огню, то дальше от него. Стулья сразу разбрелись по зальцу, да так и не нашли постоянного места. Кресло тоже начало подвижную жизнь, всё больше возле источника естественного тепла, так и не признав электрообогревателей.
    Все свободные места на стенах заняли открытые книжные полки. В простенке между окнами восточной стороны я поставил секретер. Здесь нижние полки под книги оказались закрытыми, но я заставил их книгами и подшивками журналов, которые, знал, уже не буду даже листать, но от которых не мог избавиться из-за старой сентиментальной привязанности. В простенке напротив, на западной стороне зальца, поместился столик с компьютером. Сервант как раз втиснулся между западной стеной зальца и дверьми, ведущими в сени. А справа от двери, в угловом простенке, идеально стал пенал со всякой всячиной, не поддающейся сортировке, словом, элитный мусорник. С потолка свесилась люстра-самоделка, на которую я наткнулся на пёстром псковском рынке. Она изображала тонкого синего стекла глобус, с напылёнными разноцветной эмалью континентами и большими островами. Самое настоящее солнце освещало эту наивную модель Земли через окна двусветного зальца попеременно при восходе и закате, а когда загоралась лампочка внутри стеклянной планеты, казалось, будто бог Плутон зажигал светильник в подземных чертогах.
    Выйдем в сени. Встроенные шкафы из зальца переместились сюда до того, как Кирилл Андреевич стал перевозить на остров покупную мебель. Я приспособил самоделку под одежду «декоративного работника», коим стал на самом деле, мастера на все руки, очень неумелые, когда иных рядом не было, а время ждать не могло. Здесь нашли место наряды рыбака и ружейного охотника, кем я собирался бывать при случае. Сюда складывался на хранение разнообразный инструмент (на всякий случай) и накапливающийся из года в год хлам, который всегда жалко выбрасывать. В нижней части башни, в прихожей, повесил (нет, распорядился повесить) три зеркала, чтобы входящие имели возможность обозреть себя со всех сторон. Между зеркалами приладил (тоже чужими руками) полочки, нашлось место для рогатой вешалки. Башенная комнатка наверху долгое время пустовала, однако и ей нашлось применение, о чём позже.


    X. Другие новшества


    Догадываюсь, Ты утомилась, передвигаясь за мной по Дому. Потерпи, осталось немного! Спустимся в «подклеть». Согласись, первое, что здесь бросается в глаза, - русская печь. Но я уже воспел её всей мощью известного тебе таланта. Повторяться не буду. В начале островной жизни для готовки пищи в тёплое время года мне служила плитка на баллонном газе, если по какой-то причине нельзя было пользоваться открытым очагом возле дома. Потом на её месте, возле глухой стены, установили немецкую электроплиту. Здесь смонтировали вторую вытяжку.
    Всё это с большим столом и табуретками в придачу, также посудным шкафом занимало «кухонную часть» нижнего помещения, дальнюю от лестницы, ведущей из сеней. А возле лестницы, за тонкой декоративной перегородкой, стала на изогнутых ножках, коротких и толстых, будто чугунная такса, ванна. К ней требование было у меня одно: быть самой большой в мире, эдакой Царь-ванной. Мои помощники таковую нашли, подозреваю, в зоопарке, у слонов. Тут же нашлось место унитазу (нет, нет, не золотому, не обижай!), а между названными «удобствами» - электрической колонке для нагревания воды. Она также обслуживала мойку в кухонной части «подклета». Старый бак (под дрова) остался резервным накопителем.

    Новый кабель, гораздо большего сечения, чем первый, и собственный щит в цокольном помещении башни возвестили об окончательном торжестве электричества над энергией открытого пламени на Острове. С тех пор первобытное пламя, которое миллионы лет поддерживало жизнь моих предков, осталось в моём камине катализатором романтического настроения. Иногда живой огонь допускался к свечам, чтобы канделябры, под старину, не пылились без дела, особенно в праздничные вечера. Очень редко он оживлял русскую печь, с тех пор как я проводил её на заслуженный отдых. Но, бывало, переживал торжествующий ренессанс, если ферма вдруг «вырубалась» и «вырубала» за компанию Остров.

    Не помню точно, когда универсальная фирма «Кирилл Андреевич и сыновья» перекинула через расщелины два арочных деревянных мостика, соединив между собой вершины трёхглавой скалы. Мои внимательные опекуны лишили меня вынужденного удовольствия заниматься не всегда безопасным (особенно в гололёд) скалолазанием во время прогулок и хозяйского дозора. Зато я получил возможность в любое время года, в любую погоду не только слоняться по дому и кружить вокруг него, но и без риска пускаться в дальние странствия от мыса Южный до мыса Северный.
    Это по футбольному полю скучно шагать от ворот до ворот. Скучно от однообразия, если, конечно, не катить перед собой мяч с понятной целью. Островная же стометровка пролегала по трём плоским вершинам скалы, схожим между собой только при обзоре издали. С близкого расстояния, что ни шаг, глазам открывались всё новые (скажу сильно) формы рельефа. Скальный монолит под ногами то вздымался, то опадал, замысловато ветвились по нему трещины и складки. Его причудливые, неповторяющиеся формы появлялись впереди, по ходу движения, меняли очертания, уплывали за спину слева и справа; и тут же появлялись другие.
    Такими же неповторяемыми, не похожими друг на друга произведениями природы были глыбы известняка, эрратические валуны и булыжники, мозаичные россыпи щебня и дресвы, усеивающие поверхность скальных останцев. Наплывая на ходока, остроугольные и окатанные камни поворачивались к нему то одним, то другим боком, меняли оттенок, цвет, подобно доисторическим хамелеонам. И вдруг за ломаной линией обрыва открывается первая расщелина, которую тренированный человек может одолеть на одном дыхании. Но я не молод и вообще приучил себя не делать скидок на масштабы Острова. Для меня эта трещина глубиной метра три, шириной около двух, - ущелье, серьёзное препятствие. Его следует уважать, если хочешь остаться цел и невредим. Такого же внимания требует следующая промоина в известняке между вторым и третьим «горбами».
    До сооружения мостиков обходы моих владений иногда занимали время между завтраком и обедом. Покорив же природу чужими руками, я получил возможность покорить и время. Однако существенно повышенная комфортность пути не соблазнила меня на борьбу с Кроносом. Теперь я стал передвигаться ещё медленней, хотя и до того не спешил, подолгу оставался на облюбованном месте, уделяя время созерцательности. Небезопасное раньше путешествие по камням и щелям сменилось прогулкой, во время которой я мог наблюдать дикую природу, облокотившись на гладкие перила классически изогнутого мостика.
    На Острове многое постепенно менялось, повинуясь техногенной силе, согласно моими фантазиями.


    XI. Вселение Домового


    В лето моего вступления во владение вотчиной (так, кажется, на архаическом языке помещиков), до последней трети августа, я мало жил на Острове. Больше на ферме, в гостиницах Изборска и Пскова. Заглянул в обе столицы. Уж небо осенью дышало, когда, сняв со счёта в сбербанке прикинутую на глазок, не скупясь, сумму денег и сделав последние «обязательные» покупки, повелел быть Дому на Острове моим постоянным жилищем. И, поверишь ли, то собственное повеление, в целом, исполнил, если не считать несколько недель отступничества (это особая тема, к которой я вернусь). Пришла скорая и короткая осень, за ней белым однообразием потянулась зима. Наконец вечные, казалось, холода сменила дружная весна. Зацвело и скоро заплодоносило жаркое и дождливое балтийское лето. Не оглянулся, вновь стала жухнуть и жестяно шелестеть листва. Почти все ночи проводил в Доме, хотя, бывало, покидал Остров на несколько дней, садясь за вёсла ялика, а однажды объехал в седле всё озеро Трувор по берегам, заночевав в шалаше.

    В одну из осенних ночей засиделся над книгой. Устав, выключил свет. Но сон всё не шёл. В камине тлели головёшки. За оконными стёклами голая земля, устав от холодных дождей, ждала первого снега, чтобы укрыться от непогоды и надолго заснуть. Вдруг кто-то, кинув в оконное стекло пригоршню белой шрапнели, тихонько захихикал на ступеньках крыльца. Потом ударил пухлой ладошкой по входной двери, которую я никогда не запирал на ключ. Какое-то время спустя, ночной гость опрокинул пустое ведро в прихожей. Прошелестели шаги в сенях, на лестнице, ведущей вниз, к русской печи, протопленной с вечера. Там замерли.
    Страха я не испытывал. Наоборот, почувствовал себя путником на глухом просторе жизни, неожиданно встретившим желанного попутчика. Сразу как-то по-новому стал восприниматься Дом. Объяснение нашёл обонянием: вдруг исчезли последние запахи новостройки. Дом стал по-настоящему жилым. Лары, - подумал, засыпая.- Но почему лары? Домовой. Мой верный Домовой.


    XII. Хроника Первого дня


    С подселения ко мне Домового начал я отсчёт жизни островитянина. Теперь для меня, кроме традиционных летоисчислений (от Сотворения Мира и от Рождества Христова) прибавилось третье, индивидуальное – от Явления Домового (от ЯД!). Наступившее утро выдалось погожим. Небо перед поздним рассветом очистилось. Сухая снежная зернь, подсинённая морозным воздухом, хрустела под ногами и таяла, когда я вышел обычным дозором на крыльцо у подножия башни. Какая лекарственная тишина! Какой животворящий воздух! И как прозрачен! Даже на дальнем, северном берегу озера каждая складка рельефа, каждое дерево, казалось, просматривалась в мелких деталях. Ближний берег, по зубчатому верху которого уже медленно катился в закатную сторону белый ком солнца, звучал механическим и живыми голосами усадьбы Кирилла Андреевича – приглушённо и отчётливо. Некоторые слова можно было разобрать, если раздавался высокий голос Анны.
    Я начал обход Острова от крыльца при входе в Дом через башню, наискосок через «парадную площадку» двора, в направлении к лестнице с перилами, ведущей к Заливу. Здесь склон останца был пологим, но наиболее изрезанным трещинами, завален глыбами известняка. Десятка два шагов к мысу Южный по извилистой тропинке вверх, и вот уже под ногами четырёхметровая вертикаль. Мелкая волна плещется у её подножия. Течение в озере, порождаемое Изборкой, рассекается вертикальным ребром мыса, как носовым форштевнем корабля. Основная струя обтекает Остров с западной стороны, куда выведена из Дома канализационная труба. Второй, правый рукав озёрного течения встречает преграду в виде косы из песка и камня, ограждающей Залив с юга. На косе скапливаются дары Изборки - сплавной лес, мусор деревни и окрестных рощ.
    Вертикальная стенка скалы всего в метре от западной стены Дома. Здесь пробираться надо глядя в оба, а в гололёд вовсе нечего нос совать. Со временем мои друзья с «материка» поставят здесь кованую решётчатую ограду, чтобы любимый их писатель по рассеянности не канул в озеро и в Лету одновременно.
    Но это «удобство» ещё впереди. Пока что я двигаюсь вдоль стены о два окна, придерживаясь за подоконники правой рукой. За углом, справа, вижу торцовую стену Дома с одним небольшим окошком из сеней, а в её конце – башню, срезающую дальний угол. Впереди, в северном направлении, за расщелиной в скале, открывается площадка средней вершины. Придёт время, через расщелину перекинут горбатый деревянный мостик. И такой же мостик соединит вторую и третью вершину. А пока что мне приходится преодолевать эти «пропасти» искусством скалолазания, которому я здесь и научился.
    Со дна ближней щели с напором, шумно бьёт самый щедрый ключ Острова. Вода прыгает по ступеням известняковых плит, образуя каскадный водопад (также по меркам страны лилипутов). Внизу струи его сливаются, успокаиваются и образуют Ручей, питающий Залив. Естественный поток на своём пути наполняет бетонную ёмкость. Отстоянная в ней вода, при включении в кухне насоса, подаётся в бак под полом башни. Оттуда самотёком она поступает в водопровод цокольного этажа.

    Одолев первое серьёзное препятствие ногами и руками с помощью живота и половинок на задней части тела, оказываюсь на площадке средней вершины. С самого начала, не довольствуясь художественными изысками природы, я стал превращать её в каменный парк, согласно своим представлениям о прекрасном. В ход пошли отборные глыбы скальной породы и небольшие валуны скандинавского происхождения (всё лишнее сбрасывал в озеро). Из этого подручного материала возводились пирамиды, столбы, арки и прочие архитектурные сооружения. Не уверен, что получалось прекрасно, однако работа демиурга доставляла мне удовольствие не только физическое.

    Продолжу дозор. В тот Первый день от ЯД, повторяю, мостиков через «островные пропасти» ещё и в уме нет. Каменный парк в зачаточном состоянии. На преодоление ущелий (прости, ради Бога за литературное преувеличение!) требуется времени немного. Только куда мне спешить? Даже, в случае чего, людей не рассмешишь. Здесь людь один – я, собственной персоной. И самому не до смеха будет, если пересчитаю своими боками скальные выступы, скользкие от первого поцелуя зимы.
    Площадка северного останца менее всего затронута строителями Дома, людьми местными, наслышанными о суровом Божестве. Да, Богом, как учёная Елена, называть кумира язычников-словен я не стану. Хоть и убеждённый атеист, но атеист православный. Носить же имя Божество каменный идол имеет полное право. Притом, признаюсь честно, чем чёрт не шутит: а вдруг наш христианский Бог оставил верховному небожителю древних северных племён часть прерогатив за былые заслуги! И здесь, на безлюдье, одинокому обломку камня, наделённому потусторонней силой, просто не на ком вымещать свою обиду за века забвения. Когда ещё подвернётся непочтительный профессор! А я теперь постоянно под рукой. Нет, бережёного Бог бережёт. Поэтому, выходя из дому, я никогда не забывал наполнить карманы всякими вкусностями со стола. Если старый хозяин скалы чем побрезгует, чайки съедят да ещё с насекомыми поделятся. В тот день, помню, принёс Божеству, принявшему на заре веков облик вертикальной каменной плиты, горсть карамелек. С почтением высыпал их к ногам кумира и не покинул его, пока не выложил кольцо из булыжников розового гранита. Получилось капище, как я его понимал. Пока выбирал подходящий материал на пологом склоне останца, карамельки исчезли. Только розовые растерзанные фантики гонял ветерок по щебню площадки, дразня крикливых, суматошных птиц.


    XIII. Конец географии и проводы дня


    Этим останцем Остров не заканчивался. К северу от подножия третьей вершины на несколько десятков метров тянулась ещё одна островная коса – скалистое основание, осыпанное песком и щебнем, крупными обломками известняка. Крайняя глыба приняла от меня название мыс Северный. Она едва возвышалась над водой. Стоя на ней, нельзя было различить между серой гладью озера и серым небосклоном дальнего берега озера. Там его рассекала в меридиональном направлении Нижняя Изборка, руслом которой выносились излишки озёрной воды в северные водоёмы Словенской долины.

    В описанный выше дозор домой возвратился мелководьем восточного берега. Многочисленные заливчики, зарастающие летом камышом и белыми лилиями, недоступные даже для плоскодонок, вгрызались здесь в условную береговую линию. Она меняла очертания чуть ли не ежедневно, в зависимости от уровня воды в озере. Прыгая с камня на камень, чтобы не замочить ног, обутых в горные ботинки, вышел к устью Ручья. Его влажное ложе в эту пору года уже лишилось бедной своей растительности,. Широкого шага оказалось достаточно, чтобы оказаться на правом берегу водотока. В двух метрах от его устья в начале строительных работ был оборудован добротный, из подручного каменного материала, причал, у которого стоял наготове ялик со сложенными на дне вёслами и телескопической латунной мачтой от пляжного зонтика, со свёрнутым под банкой латинским парусом. Установить мачту и навесить парус можно было за десять минут. За причалом находился низ той самой лестницы, которой я спустился от Дома в начале дозора. По ней теперь и поднялся, чувствуя голод после прогулки. Заметно потеплело. От снежной крупы и следа не осталось.
    Пока я обходил свои владения, кто-то из сыновей Кирилла Андреевича подвёз на драккаре снеди и пищевых полуфабрикатов, наготовленных хозяйкой фермы на добрую неделю. Несколько корзин, покрытых полотняными полотенцами, я обнаружил на крыльце перед входом в Дом. Дверь в башне оставалась не заперта, но, по местному обычаю, в отсутствие хозяев под крышу чужие не входили, если на стук или оклик не следовало ответа. Теперь вместительные холодильники оказались забитыми до отказа. Кроме того, у меня были закупленные в городе припасы – деликатесные консервы, сладости, сухари разного сорта, кофе в зёрнах и чай, грузинское вино, орехи, экзотические фрукты. До хлеба, ты знаешь, я не охоч, так что свежего домашнего каравая из фермерской печи хватало мне на неделю.

    Чуть ли не впервые в жизни я никуда не торопился. Заморив червячка куском буженины без хлеба и грушей, развёл огонь под бачком. Минут через сорок к моим услугам была ванна, прибавившая мне бодрости и радостного настроения.
    Стол накрыл перед камином, который с того дня стал согревать, в основном, мою душу до поздней весны и в промозглые летние дни. Тепло от русской печки, поднимавшееся в верхние помещения через воздуходувные отверстия в полу, воспринималось само собой только клетками тела, не думающими частями живой плоти. Вот так, по-разному, воспринимается одно и то же одолжение от друга и от слуги. Слуг, конечно, у меня никогда не было, но так мне представляется.
    Обильный стол под бутылку хванчкары растянул обед до ранних уже сумерек, а компанию мне составили лица с телевизионного экрана – по пятому каналу шла передача концерта русского романса из Государственного музея Пушкина. В тот вечер я не прочёл ни строчки, ни строчки не написал. Когда уставал от сидения за столом, от еды, расхаживал бесцельно по зальцу, доставал с полок книги, листал и ставил обратно, Переставлял безделушки, поправлял картины, если виделся перекос. Занятно было дробить горящие головёшки щипцами в камине, щёлкать кнопками на пульте управления телеэкрана, когда концерт закончился. Когда всем этим пресытился, выключил повсюду электричество, и, следя за красными отсветами догорающих поленьев на деталях интерьера, куда-то поплыл, поплыл, поплыл на высокой воздушной волне…


    XIV. Вопросы безопасности


    Не ожидая ни с какой стороны опасности, я, тем не менее, со временем поддался настоятельным советам Анны установить в Доме охранную сигнализацию. Если не забывал, она приводилась в рабочее состояние на ночь или когда Остров оставался без населения, то есть без меня. Заблокировать её можно было только со специального карманного пульта, который мог находится где угодно, реже всего – у меня в кармане. Без этого попытка вскрыть дверь или окна снаружи, также, наверное, попасть в зальце через каминную трубу, подобно Карлсону, приводила в действие сирену, слышимую в хозяйстве Кирилла Андреевича, и мой мобильник, постоянно теряющий голос (скорее всего, я его не слышал, углублённый в себя). Одновременно загорался красный фонарь на шпице башни. То и другое мы с фермером испытали, переполошив воем сирены обитателей деревни, подумавших, что началась война. А красный фонарь навсегда отпугнул от дома ночных птиц, облюбовавших конёк крыши, и пескарей на мелководье. Звуковой и световой сигналы опасности мог подать я сам, находясь в Доме, простым нажатием некой кнопки, расположенной на чём-то (так и не запомнил, какой и где). Предусмотрительно! А вдруг я не смогу воспользоваться ни обыкновенным телефоном, ни мобильником по причине их одновременного выхода из строя? Или у меня не будет времени для экстренной связи с Изборском и фермой в миг смертельной опасности? Например, завистники из Союза писателей, которым не светят гонорары, сравнимые с денежными вознаграждениями автора бессмертной «Историады», высадятся с воздуха прямо на черепицу крыши, не подключеннной к сигнализации.
    Опасения Анны, надо признаться, кое в чём были «почвенны». Ведь рядом со мной не было ни живой души, не считая Домового. До фермы метров 700 водным путём. А коль внезапный сердечный приступ? А получу ожёг языка I-й степени горячим кофе? А потеряю память спросонья, после вечерней бутылки хванчкары? Да мало ли что может произойти с немолодым уже человеком! К счастью, ничего подобного со мной не происходило, а чёрная зависть и абсолютное зло не знали, где меня искать. На шпице постоянно горел зелёный фонарь – знак благополучия. Никто не покусился на мою пустынь. Редкие недомогания не давали повода вызывать из Изборска скорую, хотя я заключил договор с платной клиникой. Исправно работал домашний телефон, а один из двух мобильников я со временем стал машинально перекладывать из кармана в карман при смене одежды. Один раз только молчание Острова на телефонные звонки с фермы переполошило её обитателей.
    В тот день я ради познавательной прогулки отправился на ялике через озеро к истоку Нижней Изборки с обесточенным мобильником. Кирилл Андреевич, не так обеспокоенный безответными звонками, как «заведённый» лёгкой на панику женой, послал младшего сына в дозор на водокачку фермы. Тот ничего подозрительного на Острове не высмотрел и был направлен на «Варяге» в разведку. На сей раз, в нарушение местного «табу», отрок решил войти в Дом через незапертую дверь без ответного «войдите». Осмотр Дома ничего ему не прояснил, но отсутствие ялика у причала натолкнуло его на мысль осмотреть озеро из верхних бойниц башни. Как обычно, блестящая гладь Трувора была осыпана чёрными лодками, как скорлупой семечек. Потомки словен не могли себе отказать в удовольствии порыбачить в такой день. Зоркий Кириллович разглядел в синей дымке единственный треугольный парус, о чём доложил по телефону отцу.
    Тревогу на ферме отменили.


    XV. Славное море - словенский Трувор


    Я уже имел удовольствие плавать по озеру (рейсы от Залива к причалу в устье Изборки и обратно не в счёт). Но столь дальнее путешествие предпринял впервые.
    Плавать против ветра под парусом, меняя галсы, меня научил Суворов, тренер по парусному спорту. Ведь первая юность моя, если Ты помнишь, прошла в Одессе, на берегу между Отрадой и Дельфином, где моя мама заведовала лодочной станцией. Там швартовались и спортивные яхты. Конечно до «дракона» я не дотянул, пропадая на море. Но яхту класса «финн», благодаря терпеливому Суворову, освоил вполне, после того как несколько раз под обидный смех берега лихо совершил «оверкиль», что запечатлено на исторической фотографии расторопным насмешником.
    К моей удаче, на далёком от чёрного моря северном озере нашлось плавсредство, некоторыми признаками напоминающее беспалубный, одномачтовый, с одним латинским парусом «финн». Юный умелец из Кирилловичей сам его сработал и спустил на воду. Так что переучиваться мне не пришлось. Я легко приспособился к особенностям короткого, крутобокого ялика. Его ход и под парусом и на вёслах был лёгок. Устав грести, я поставил мачту и развернул треугольник паруса. Идти против ветра было не просто, но и эту науку я когда-то удовлетворительно освоил под таврическими берегами. Здесь, вдоль древней ледниковой долины, изо дня в день, в любую пору года, дул с постоянством пассата северный ветер. Такое атмосферное явление, читал я, наблюдается в долине Нила, создавая комфортные климатические условия среди опалённых солнцем пустынь. В полночной стороне, предпочтительней был бы южный ветер, но и тот, что дала природа, оказался для меня благом, о чём позже.

    Банка, то есть сиденье для гребца в лодке, находилась почти на уровне озёрной поверхности. Когда я опустился на неё, а Остров и южный берег озера остались за спиной, окоём сузился, и другие берега скрылись за лукой приблизившегося горизонта. Хотя я понимал, что это всего лишь обман зрения, что цель моего плавания в каких-нибудь трёх километрах впереди, мне удалось настроиться на чувство одинокого мореплавателя, бросающего вызов океану.
    Я и стихия! Один на один! К сожалению, это возвышенное искусственное настроение очень быстро развеялось при встрече с первыми рыбацкими лодками. Пока я обходил одну из них на почтительном расстоянии левым бортом, другая появлялась справа, третья оказывалась по носу. Только успевай перебрасывать рею с борта на борт и ворочать кормовым рулём. Селенья по берегами озера Трувор редки, вымирают, но рыбачит здесь каждый дом, если в нём есть ещё руки, которым по силам забрасывать сеть или держать удочку. Над промысловыми лодками вились чайки, мой ялик пролетали не задерживаясь. Умные бестии!
    По мере приближения к истоку Нижней Изборки основное меридиональное течение в озере убыстрялось. И вот уже не нужны ни вёсла, ни парус. Даже в сушь береговые ключи и ручьи в помощь Изборки столь обильно питают озеро, что избыточная вода изливается в полночном направлении широким потоком. А во время таяния снегов, при затяжных летних дождях, кажется, раздвигаются холмистые борта долины. В мой план не входило плавание по цепи мелких озёр, нанизанных ниже Трувора на русло реки, как жемчужины на нитку. Поэтому на подходе к истоку Нижней Изборки я сделал поворот бейдевинд и, уже не лавируя, пошёл на остров, видимый отовсюду с водной поверхности, быстро вырастающий из озера. Наконец вынырнул на поверхность острый камень мыса Северный, сдвинулся в сторону. В скальном останце различаю утёс с Божеством на плоской вершине, среднюю горку, оттенённую тёмной расщелиной и жилую часть Острова с моим башенным «замком». Бытует мнение, что одно из самых сильных радостных переживаний связано с возвращением домой. Подтверждаю, с оговоркой: самое сильное.


    XVI. Зимние особенности островной жизни


    Помнится первый на моих глазах ледостав. Начался он в середине ноября. Сначала, с неделю, вода к утру замерзала в проливе, отделяющим Остров от «материка», и припай полукольцом охватывал скалу. Только под её вертикальным обрывом с западной стороны, быстрая струя не поддавалась морозу. Во второй половине дня температура воздуха повышалась, ветер и озёрные течения ломали тонкую корку молодого льда. Ближе к земе лёд оставался цельным весь световой день, но под ногами трещал. Кирилл Андреевич строго-настрого предупредил по телефону: поиски пути по льду в сторону фермы не проводить, пока он сам не объявиться пешим ходом на Острове.
    Лишнее предупреждение. Комфортности моей жизни ничто не угрожало. Дров и снеди на Острове было наготовлено впрок. Я бы не запаниковал, если бы прервалось, даже на месяц, электроснабжение из фермы.
    Что до пытки одиночеством, моя уверенность в способности обходится без общества себе подобных не знала границ. К тому же я был избавлен от скуки библиотекой и телевизором. Мог увлечься писательским трудом, как запойный пьяница. Кстати, и запить мог, только жаль было расходовать на это плебейское занятие запас хороших вин. Но одно дело играть в отшельника, зная, что в любое время, когда окрепнет лёд, кто-нибудь из Кирилловичей отвезёт тебя в Изоборск, Псков, откуда все пути по земле и по воздуху в твоём распоряжении. Другое – оказаться в заточении, с надеждой на помилование лишь по капризу от независящих от тебя сил. Такой силой и стал затянувшийся ледостав. Он начал угнетать сознание до такой степени, что домашний комфорт, эрзац-общение с миром людей посредством электроники плохо помогали справиться с отрицательными эмоциями, имеющими свойство нарастать.
    И всё-таки из испытания ледоставом я вышел победителем. Ибо был готов к невольному заключению на клочке суши размером с футбольное поле. Знал примерно, сколько дней предстоит мне доказывать самому себе благо своего выбора.
    Наконец стали одной надёжной твердью вода и земля между домом и фермой. Однако единственная грунтовка, ведущая в Изборск, просёлки округи стали труднопроходимыми для колёсного транспорта. В семье фермера, хоть и были мне всегда рады, но и зимой не располагали временем для пустых (с точки зрения земледельца) бесед с праздным литератором, мающимся бездельем и не пристроенным к полезному делу. Сказать честно, и мне, природному горожанину, разговоры «за жисть» с потомственными крестьянами скоро становились скучны. Едва войдя в хозяйский дом усадьбы, отряхнув снег с валенок, сбросив на лавку в сенях доху и малахай, я уже думал о предлоге пуститься в обратный путь на зелёный свет на шпиле башни. Световую дорожку обеспечивал мне мощный фонарь, загодя выставляемый на мысе Южный и направленный в сторону фермы.
    Такие вылазки в мiръ делал я зимой всё чаще, и с каждым разом всё глубже становилось моё разочарование общением с мiрянами. Днём как-то отвлекался, находил себе занятия, заставлял себя читать и писать, но к вечеру появлялась какая-то тревожная тоска. Тебе знакомо это моё состояние по вечерам, я был подвержен ему с детства. В прошлой жизни оно ослаблялось людским окружением. Теперь, оставаясь один на один с чёрным оконным стеклом, я просто не находил себе места. Торопливо собирался, включал прожектор и шёл по его лучу к людям. Там скучал и скоро собирался в обратный путь. По настоянию Анны, домой меня неизменно провожал кто-нибудь из вооружённых дробовиком Кирилловичей, так как зимой выходили к жилью из рощ волки. У меня была бельгийская бескурковка, но я её оставлял на Острове.
    Странное дело, спеша к этим не моего круга, но милым людям и чуть ли ни с первых слов начиная тяготиться общением с ними, я долго под различными предлогами не отпускал провожатого – поил кофе, угощал вином, пытался увлечь разговором. Расставшись с ним, глушил опасное настроение какой-нибудь шумной бессодержательной передачей по телевизору. Засыпая, копался в своих ощущениях. Иногда мне казалось, что я вот-вот догадаюсь о спасительном рецепте, который позволит мне прочно установить душевное равновесие в добровольно избранных, только оказавшихся такими не простыми условиях жизни. Казалось, вот-вот ухвачусь за ниточку, но она ускользала. Тогда я придумал выход и поверил в него: мне необходимо чередовать одиночество с активным участием в обычной городской жизни. Чувство пресыщения тем и тем и станет побудительным толчком сменить образ жизни. С верой в чудесное средство, одним прекрасным вечером заказал по телефону на утро машину, а когда рассвело, сам Кирилл Андреевич повёз меня во Псков.


    XVII. Проверка городом, и четырёхлапый Фрайди


    Губернская столица провожала календарную зиму. Слякотно. Сыро. Зябко. Поселился я в гостинице «Рижская», в одиночном номере. Покидал его рано, возвращался к постели поздно. Образ жизни вёл «светский» в постперестроечном понимании, на разных тусовках. Обедал в ресторанах, всякие там ланчи и брекфесты употреблял на ходу. Первым делом нанёс визит предводителю местной писательской братии, лысому певцу земли псковской Золотову в его премиленькую резиденцию неподалёку от драматического театра. Из знакомых собратьев по перу встретил там стриженного «в кружок», погружённого клинышком бородки в древнейшие пласты православия Журбатова. Убедился, не без злорадства, что мне действительно завидуют. Причём, наиболее непримиримо те, кто торопился доверительно предупредить, перехватив меня в укромном уголке: «Знаешь, Санаров, я тебе завидую по-хорошему». Замечу, исходя из жизненного опыта, что «хорошая зависть» от «просто зависти» отличается ураганной разрушительной (ну, просто рвущей на куски!) силой, бьющей в спину. Именно она заставляет меня верить в магнетизм.
    Болотов, выцыганив у меня деньжат на проведение литературного вечера начинающих поэтов, растрогался и добросердечно предложил организовать творческую встречу читателей с автором «Историады» на святой земле Пушкиногорья, в музее-заповеднике (разумеется, также за мой счёт, ради моей славы и Болотовской «галочки» в списке мероприятий). Но я нашёл в себе силы от такой чести отказаться. А чтобы не расстраивать доброго предводителя нищей писательской братии, сделал щедрый в клад в кассу организации. На этом расстались друзьями.
    Губернатор Псковщины Чуманов сделал мне честь, выразив через руководителя аппарата желание встретиться со «знаменитым эпическим поэтом» (его слова), выбравшим для поселения землю с прахом великого Пушкина. И пригласил на встречу в детский дом, коему лично покровительствовал. Там меня избрали в число почётных попечителей. С того дня я добровольно, с искренним чувством сострадания, стал выделять из своих доходов в помощь детворе - единственное истинно благое дело за всю мою жизнь.
    Оказалось, у меня во Пскове масса знакомцев. Правда, я узнавал одного из десяти. Но неузнаваемые так убедительно напоминали мне о былой дружеской близости, что я действительно стал вспоминать даже то, что в принципе быть не могло. Как правило, очередной знакомец затаскивал меня в ресторан, справедливо предполагая во мне надёжного плательщика. Скоро мне стало страшно ходить по людным местам. В каждом встречном, чей взгляд по какой-либо причине останавливался на мне, видел я забытого напрочь друга. Поэтому стал обходить скопища праздной публики, придерживаясь белых стен храмов, звонниц, и часовен, древних купеческих хоромов, выбирая на набережной реки Великой пустынные аллеи, а на территории Крома – глухие углы. Лучшими местами уединения оказались музейные строения исторического заповедника. Соблазнился речной прогулкой к Псковскому озеру и обратно. Прежде чем пройти по сходням на дистрофическое судёнышко, долго, пытливо шарил из-за ветлы по лицам попутчиков. Слава Богу, все, кажется, чужие! Пропустил всех, на борт поднялся замыкающим, избавившись от подозрений.

    Речной извозчик, вёзший к озеру вместе с туристами с десяток жителей островных деревень, дойдя до бугристого островка в устье Великой, обогнул его с севера, и тут, в кущах майской зелени, глазам открылся белый храм, типичный для здешних мест, - каменный куб с башней в зелёном шеломе, с арочной плоской звонницей. Кругом ни души. Это одинокое строение на вершине холма напомнило мне мой Остров, Дом с белым донжоном. В груди защемило. Вдруг из цветущих кустов сирени у ворот храмика выскочил весёлый пёс и помчался в ворота, видимо, на чей-то зов. И я сразу понял, чего мне не хватало в зимнем сидении на скале. Хвост собаки, прощально мелькнувший в проёме ворот, стал той ниточкой, за которую я несколько месяцев тому назад никак не мог ухватиться.
    В тот же день, по возвращении в город, нашёл клуб собаководов. Как раз подгадал к распродаже щенков от четы немецких овчарок. Выбрал кобелька из пушистых двухмесячных шариков, назвал его Фрайди. Откуда имя? Из книги, которую уже 300 лет читают с интересом и дети, и взрослые. Да, Робинзон Крузо назвал спасённого им туземца на своём родном английском языке в память того дня, когда они обрели друг друга. А была пятница (friday). Корней Чуковский мастерски пересказал роман Дефо. Но представлять подопечного Робинзона не именем, а значением имени на русском языке не следовало. Не называем же мы величайшего завоевателя древности Людощит (или Щитолюд) Македонский. Новообретённый друг невольного островитянина получил имя Friday, в записи кирилицей - Фрайди. Поскольку я тоже островитянин (хоть и добровольный), то мой подопечный пусть будет тоже Фрайди. Решено!
    Тут же оформил все документы, сделал совладельцу моих владений первые прививки. Пора домой, собираемся. На прощание мой дикарь оставил в вестибюле гостиницы «Рижская» лужицу. Его университеты были впереди.


    XVIII. Возвращение на землю обетованную


    Ко дню моего возвращения к затворнической жизни Остров освободился от снега, обсох под северным ветром; льдины в озере унесло течением к истоку Нижней Изборки, а та цепью озёр спустила обсосанные пресные леденцы к морю – угощайся! Древесный и прочий мусор, выброшенный на Остров половодьем, уже был убран моими друзьями из фермы, годные в пищу печи и камина брёвна распилены, кругляки сложены у торца Дома с южной стороны. Остров обзавёлся ожерельем растительности по мелководью; зазеленело на суше вдоль ручья, подчёркивая наготу камня. «Надо бы сюда пригласить садовника», - подумалось. Но к мысли об озеленении скалы в тот год не возвращался.
    Когда Кирилловичи подвели гружённый драккар к причалу, Фрайди прыпрыгнул с качающегося борта на твердь земную без колебаний. Он словно догадался, что доставлен домой. Обнюхал нижнюю ступеньку лестницы, оросил её по-девичьи, не задирая задней лапки, и помчался вверх, оставив двуногих «братьев больших» разгружать поклажу и припасы. Ещё во Пскове я загрузил газик покупками нужными и приобретёнными «на всякий случай», кое-что прихватил по дороге. А во дворе фермы, под надзором Анны, ждали переправки на Остров пищевые полуфабрикаты и снедь. Так что нам, троим мужикам, пришлось несколько раз подниматься на берег с грузом. Холодильники и кладовка вновь наполнились радующими глаз и волнующими воображение вкусностями. В сенях, ожидая неспешной разборки, образовалась горка новых вещей.
    Наконец мы с Фрайди остались одни. Кобелёк проводил отплывающих без сожаления. Он активно осваивал новую для себя территорию. Следить за ним здесь не было необходимости – далеко не убежит. Опасность поджидала его лишь на обрывистых берегах, южном и западном. Однако пёс сразу сообразил, где можно бегать, сломя голову, а где надо смотреть в оба. И не нужно выпускать его во двор в положенные часы. Днём наружная дверь всегда раскрыта. Сразу по вселению в Дом, видимо, от обилия впечатлений, он нагадил возле камина, но первому же внушению хозяина, подкреплённому языком ремешка, внял с видом глубокого раскаяния.
    Что удивительно: Фрайди обнаружил присутствие Домового. Последнее время я настолько к привык к своему незримому сожителю, что перестал укорять его вслух за безобразия, когда вдруг то картина с надёжного гвоздя сорвётся, то пустая кастрюля, стоящая по центру кухонного стола, вопреки всем физическим законам, окажется на полу, то внутренняя дверь со всей силы хлопнет без причины. Сначала моё невнимание злило Домового, и он старался вовсю. Но я ни на что не обращал внимания. Тогда исполнитель пакостей, обидевшись, замкнулся в себе. Только вздыхал по ночам под полом.
    В один из первых, после Пскова, вечеров я устроился с книгой под торшером. Фрайди дремал у моих ног. Часы с маятником пробили 12. Сквозь воздуходувное отверстие послышался долгий глухой звук – будто что-то волокли по каменному полу подклета, вроде табуретки. Фрайди поднял голову, прислушался, склонив голову на бок. Потом встал на лапы и через приоткрытую в сени дверь вышел из зальца. Мысленно я проследил его путь к лестнице, ведущей вниз. И дальше, в цокольный этаж. Звук волочения замер. Затем послышался довольный смешок и радостное повизгивание кобелька. И опять тишина. Сколько времени провёл Фрайди внизу, как он снюхался с Домовым, не знаю. Заснул над книгой. С тех пор мой четырёхлапый друг частенько спускался под пол, едва часы начинали отбивать полночь. И необъяснимые падения вещей возобновились. Иногда пропадали остатки трапезы, не убранные со стола. Однажды нераспечатанная бутылка грузинского вина оказалась наполовину пустой, и тогда же кто-то спустился к озеру в моих домашних тапочках, пока я лежал под пледом. А Фрайди нашёл их подозрительно быстро. Словом, жизнь на острове стала более разнообразной.


    XIX. Тесная компания


    Сначала здесь написал «и потянулись дни». Зачеркнул. Нет, не «потянулись». Дни «тянутся» для скучающего, не знающего, куда себя деть, за что взяться. И, наоборот, «спешат», «мелькают», если ты во что-то углублён. Когда сам спешишь, торопишься закончить какое-то дело, отмахиваясь от всего постороннего. Когда спишь урывками, одеваешься во что попало, ешь, что под руку попадётся, не чувствуя вкуса. Вот, нашёл верное определение! Для меня в тот год дни пошли прогулочным шагом, каждый из которых, по окончании, оставлял чувство удовлетворение прожитым. И день на день выдавался не похожим, вопреки предварительным задумкам.
    Мой будильник – окна восточной стороны. С прибавлением населения на Острове службу побудки стало нести не одно Солнце. В помощники ему навязался Фрайди. За несколько минут до рассвета он начинал вроде бы осторожно, испытывая почтение к хозяйскому сну, бродить на мягких лапах по зальцу. Вздыхал, как его новый друг, нижний жилец, в меру громко зевал, сдержанно чесался. Я вставал и выпускал хитреца в сени, оттуда, через наружную башенную дверь на крыльцо и вновь укладывался на диван, чтобы досмотреть прерванный сон. Куда там! Даже в июне, в белые ночи, пробудка начиналась с рассвета. Только что за ночь, скажи мне, если она белая? Но, представляешь, до заката, когда часы показывали за двенадцать, ко сну не клонило. Говорю о себе. Фрайди был охоч соснуть, когда позволяли обстоятельства. А ночной труженник Домовой, по моим наблюдениям, весь день мог проспать.
    Пока мой подопечный бегал по своим делам, я заваривал кофе. Если позволяла погода, пил его на естественной терраске перед Домом, поглядывая на строения фермы, где тоже начиналось в эту рань активное шевеление. Потом убирался, что не требовало большого труда, так в доме был мой (а значит, идеальный) порядок. В этом, Ты знаешь, я большой зануда. Но, в отличие от Тебя, Фрайди неудовольствия не высказывал.
    Затем наступало время завтрака. Чтобы вечно голодный дикарь не заглядывал мне страдальчески в рот, кормил сначала его. Он всё равно заглядывал, только уже не печально, а с интересом, усаживаясь между камином и круглым столом. Я никогда не трапезничал на кухне. Куда спешить! Пища у нас была, как говориться, из одного котла, но, разумеется, себе я досаливал и перчил в тарелке. Вообще, моё предпочтение к молочному, равнодушие к острому позволяло не готовить животному отдельно. Помню, как в первый раз приступил Фрайди к миске с домашним творогом, разжиженном ряженкой. Подлетел после путешествия на газике и «Варяге» к угощению с визгом, стал торопливо заглатывать пищу с уморительным, человеческим «ням-ням-ням-ням». В конце концов, моё педагогическое намерение не приваживать собаку к столу осталось намерением. Торопливо проглотив свою порцию, Фрайди «кусошничал» возле меня. Я оправдывал свою слабость рисунком Жана Гранвиля к «Робинзону Крузо», на котором герой романа в позе короля за обеденным столом угощает с вилки попугая, а кошки и собака ждут своей очереди. Чем я здесь не король!?
    После завтрака – обход владений. Основной маршрут описан выше. Иногда я разнообразил путь обратным кругом. Фрайди с удовольствием повторял моцион. Если исчезал из глаз, местоположение его легко угадывалось: над тем местом суматошно, с резкими криками вились чайки. Видимо, у потомка волков проявлялся охотничий инстинкт. Задал бы им жару, будь у него крылья! На мысу Северный, где я любил оставаться подолгу, пёс присоединялся ко мне и время от времени вытягивая морду навстречу прохладному ветру, к чему-то принюхивался, предавался, оставив шалости, собачьим думам.
    Постоянный, за редким исключением, летний северный ветер в Словенской долине был для Острова благом. Места здесь, как повсюду в озёрной стороне, залесённой и заболоченной, - рай для комаров и оводов, ад для человека и скотины. Моему Острову повезло. Довольно сильный воздушный поток прохладными струями сдувал крылатую нечисть, и мне не пришлось ставить на окна сетки. Если и прорывался в Дом, успевал сделать своё чёрное дело какой-нибудь упорный кровопийца, так это было своеобразным развлечением: Фрайди поклацать клыками да лишний раз повертеться, догоняя укушенный хвост; мне – шлёпнуть себе ладонью по шее. Тоже элемент разнообразия в размеренной жизни.

    Мой лохматый друг помог мне окончательно уверовать в Божество словен. Когда я представил идолу нового жителя Острова, умное животное с опаской приблизилось к вертикальному обломку скалы, почтительно обнюхало его. Но, вопреки своему обыкновению, жёлтой струйкой помечать не стало. Что-то подсказало собаке, что этот камень - не чета другим, усеивающим Остров. С того визита мы навещали старожила скалы ежедневно, всегда с дарами в виде сладостей со стола. Я буквально возлагал их к ногам каменного кумира, а Фрайди принюхивался к подношениям с почтительного расстояния, не решаясь нарушит табу кольца из гранитных булыжников. Он помнил строгое моё внушение щелчком прута по вертлявому песьему заду, когда однажды позволил себе забыться. Пёс вообще был понятливым, слова усваивал обычно с первого раза. А вот то, что он говорит не умел, это было прекрасно! О таком «собеседнике» многие мечтают. Сложилась чудесная компания: человек, бессловесная ласковая собака, воспитанный Домовой, напоминающий о себе ночью тихой вознёй за стеной, в сенях; и Божество, себе на уме, не требующее ничего, кроме знаков внимание с определённой дозой почтительности. О дарах же ему я додумался сам. Чего гордеца спрашивать!


    XX. Будни


    Хоть и не велик остров, да прогулка с остановками занимала почти всё предобеденное время. Ещё примерно час уходил на готовку. Не сухомятничать же, живя помещиком! Ты знаешь, я люблю супчики, дня не могу без них. Вот и варганил себе собственного изобретения хлёбово по погоде и времени года то внизу, то на живом огне летнего очага под открытым небом. Гарниры (в основном, картофельные «изыски») также изобретал ежедневно. Трапезничал долго, балуя Фрайди и разнопородных, разнокалиберных птиц, быстро смекнувших, что скала посреди Озера чудесным образом превратилась из обычной кормушки в особую. Ужина, как такового, не предусматривалось, так как до ночи стихийно происходили чаепития и кофепития под бутербродцы да сладости, от которых доставалось и псу. Правда, он же жадничал, так как обедал в одиночестве на закате.
    Может сложиться впечатление, что я только ел и гулял, гулял и ел, а Фрайди мне в этом ассистировал. Разумеется, эти важные занятия занимали много места в моей жизни. Однако оставалось достаточно времени, чтобы улучшать быт, заниматься исследованием Острова и озера, литературным трудом, не отставать от жизни планеты, выглядывая в большой мир через телевизор, роясь в Интернете. Иногда, больше по нужде, учащалась переписка с Падюковым. По капризу мог написать русско-американскому графу или кому-нибудь из старых знакомых. Граф отвечал всегда. Иные нерегулярно, даже по электронке. Ещё пристрастился вдруг к рисунку, меньше – к живописи. И, конечно, много читал, пополняя библиотеку, в основном, по почте.
    Обо всём этом расскажу подробней позже, если жив буду.

    Так, в полном душевном равновесии встретил и проводил то лето в тесном окружении своего друга во плоти и сожителей бесплотных, не часто встречаясь с обитателями фермы. Легко пережил ненастную осень, запомнившуюся ураганными ветрами, ледостав и зиму, которая закончилась в начале апреля. Насколько помню, дальше деревни не отлучался. На свой день рождения устроил приём для Анны, Кирилла Андреевича и Кирилловичей, гостил у них с Фрайди на Рождество, парочку раз заглянул в усадьбу по каким-то делам. Убедился, такой образ жизни по мне. Жертвой опасных фантазий мне уже не быть.


    XXI. Введение в другие годы.


    Помнится, Робинзон Крузо первым делом установил на своём острове календарный столб, чтобы не потерять счёт времени. И ежедневно, в течение 28-и лет делал на нём зарубку. Хотя я и ввёл собственное летоисчисление («от ЯД», помнишь?), но скоро забросил эту игру. Сбиться с традиционного календаря, конечно, я не мог, даже если бы очень захотел, так как связи с миром, в отличие от морского бродяги из Йорка, не терял. Меня совсем не занимал вопрос, какое сегодня число, какой день. Поэтому, по прошествии нескольких лет после вселения в Дом на Острове, даже года слились для меня в единый временной поток. Хорошо помню многие события жизни на Озере, а вот когда то или иное из них случилось, сразу не вспомню. Надо подумать, сопоставить личное с тем, что происходило на «материке». Только зачем?!
    Закрою глаза, и внутренним взором вижу в мельчайших формах голую трёхглавую скалу, возвышающуюся над водной гладью, какой я увидел её впервые, соблазнённый Еленой на встречу с бълваном словен. А вот тоже она, уже увенчанная «башенным замком» под черепичной крышей. Мысленно перелистываю книгу памяти - справа от дома, если стоять спиной к восходящему солнцу, появляются два горбатых мостика, перекинутых через расщелины. Листаю дальше – начинают кудрявиться кусты смородины, крыжовника и сирени у глухой, полуденной стены Дома и вдоль парадного фасада. На средней вершине дикая россыпь скальных обломков и валунов, приобретает формы каменного парка.

    Для озеленения Острова нанял в Изборске садовника, на сезон. Кирилл Андреевич с сыновьями доставили драккаром земли с «материка». Засыпали подходящие трещины и углубления на южном останце, высадили кустарник. Жаль, в таких условиях деревья не выживают. Пришлось Фрайди, по достижении совершеннолетия, первый раз задрать заднюю лапу на наружный выступ каминной трубы. Садовник же помог мне составить перечень первобытных растений низменной части острова, в ложе ручья и мелководья, собрать гербарий. Хватило тонкой тетрадки. Я спрятал её в дальнем углу книжного шкафа, ни разу не заглянул в неё. Ботаника в круг моих интересов не входит. Трава в моём представлении – разнотравье. В семействе кустарников с полдюжины знакомцев. Чуть больше среди деревьев. Животный мир для меня вообще тёмный лес, если говорить о мелкой и подводной живности. Конечно, стрекозу от бабочки и комара я отличу, а кузнечика с жуком не спутаю, но вот обыкновенная муха и овод для меня на одно «лицо», а что комар, что мошка, разницы не вижу и, главное, не чувствую, один кусачий гнус. Горжусь тем, что могу отличить карася от бычка, хотя не уверен в правильности определения того и другого. Рыбачил я только на удочку, ради удовольствия, а в Труворе всякая рыба съедобна. Птичий народ здесь разнообразием не отличался, так как повсюду царствовали чайки. Иногда, разгоняя эту крикливую, суматошную мелочь, проходили над Островом, обычно парами, едва пошевеливая крыльями белые лебеди, которым и коршун нипочём, что кружит высоко-высоко, высматривая добычу по когтям.
    Большое удовольствие доставило мне собственноручное составление географической карты моих владений. Растягивал его, сколько мог. Вначале решил ограничиться глазомерной съёмкой, а карту не столько вычертить, сколько нарисовать в виде портулана времён начала великих географических открытий на желтоватом листе ватмана. Ну, если Ты забыла практические занятия по природоведению в пятом классе, напомню, для глазомерной съёмки необходимы фанерка или картонка, ученический компас и визирная линейка (с продольным гребнем). Описывать процесс съёмки долго, читать, полагаю скучно, да я вовсе не учебник пишу. От этой затеи пришлось отказаться, так как поверхность острова сильно изрезана, деталей рельефа не счесть. Значит, многократные засечки их с каждой соседней точки будут множить ошибки, сообразил я, и картина получится не соответствующая реальным очертаниям поверхности. С тем же успехом я мог бы просто набросать карту «на глаз», меряя расстояния шагами. Рассудив так, приобрёл кипрегель для мензульной съёмки, полевой чертёжный столик на штативе, приспособил к работе Любушку, молодку из деревни, которая с некоторых пор убиралась в Доме. И в процессе увлекательной работы-игры прямо на рабочем планшете стала вырисовываться карта Острова в масштабе 1: 100, то есть в одном сантиметре один метр. Удалось добиться удовлетворившей меня точности и красочности. Карта Острова обрела-таки вид портулана, который я повесил в раме под стеклом над камином, готическим шрифтом подписав элементы рельефа, получившие собственные названия.
    Остров, озеро и берега водоёма вдохновили меня на живопись и графику. В моей художественной папке около сотни рисунков карандашом, а кухню (подальше от чужих глаз!) я украсил пейзажами, на которых лучше всего получилась вода. Прямо Айвазовский! Сам не ожидал такого от себя. Кроме того, много снимал японским Canon’ом. Все фотографии остались на диске.
    Для меня на Острове каждый камень, трещина, каждый изгиб скалы – достопримечательность. Вот, например, валун, в диаметре не менее полутора метров, доставленный в Словенскую долину ледником с гор Скандинавии и водружённый им на плоскую вершину среднего останца известняковой скалы А скала эта помнила девонскую давность, коей четыреста миллионов лет, когда предки современных лягушек владели всепланетным болотом. Сколько бы рассказал этот гранитный шар, умей он говорить!
    А восходящие ключи голосом обладают. Если понимать их речь, то узнаешь, что рождаются они в карстовых пустотах известняковых туфов, получишь сведения о минерализации воды, её химическом составе. Дебит источников определить было не сложно: подставь поочерёдно под струи каскада ведро и включи секундомер; получишь искомые литры в секунду; потом обыкновенная арифметика. Почему я так подробно рассказываю о всех этих скучных делах и предметах, спросишь Ты. Да чтобы поверила, что я на Острове не бью баклуши. Дел хватает. Кому они нужны? Да мне и нужны. Остров – мой мир, а я – его человечество. Вот для человечества и стараюсь.


    XXII. Новые отношения с музами


    В те «пустынные» годы читал я много, хотя не прочел ни одной книжки, ни одного журнала от корки до корки. Появлялось желание заглянуть в книги, оставившие след в детстве. Раскрывал, допустим «Детей капитана Гранта», и несколько страниц, словно паруса шхуны «Дункан», несли меня по волнам океана к острову, где ждал своих верных детей гордый шотландец. Перечитал по-новому письма Пушкина. Другими глазами открывал Бунина. Ещё раз убедился, что великий Достоевский не по мне, а «Дневник русского путешественника» Карамзина – лучший путеводитель по современной Европе. Из художественных фильмов, предлагаемых программами телевидения, выбирал отечественные. Новостные передачи предпочитал смотреть по первому, второму и третьему каналам; канал «Культура» включал чаще всего, не изменял передаче «Вокруг света». Путешествия, история, природа, мир открытий и изобретений стали темами моего неустанного внимания. Словом, я жил как никогда…
    Вот с писательством произошла заминка. Давно задуманное не желало перемещаться на бумажный лист. Вид его просто страшил меня. Я ходил мимо секретера, не в силах опуститься на стул возле него. Боялся даже представить любимый когда-то, большого формата блокнот у себя на колене. Так длилось довольно долго. Списался, брат, - решил почему-то с чувством удовлетворения. Как-то поднялся по винтовой лестнице в верхнее помещение башни. Круглая комната с четырьмя застеклёнными бойницами оставалась пустой. Сразу представил себе письменный столик на гнутых ножках с одним выдвижным ящиком, удобное вращающееся кресло, этажерки в простенках, заставленные справочной литературой, а по центру, перед столиком, школьный телескоп на треноге, готовый выглянуть в любую из бойниц. Эврика! Здесь оборудую кабинет! Я привык писать в тесных помещениях, а здесь, при внутреннем диаметре башни три метра, площадь от силы семь квадратных метров. Помнишь, нечто подобное я выкроил при помощи серванта в нашей однокомнатной квартире, когда писал «Знак чистого солнца»? Увидел, загорелся, сделал (это моё, у Цезаря - veni, vidi, vici). Зимой кабинет обрёл задуманный вид.
    Столик, большой напольный глобус и пюпитр, впридачу, выкупил, не торгуясь у старожилки Изборска, вдовы антиквара. Этажерки, на три четверти высоты стены, сделали в столярной мастерской на ферме. Над ними, в простенках, развесил копии портуланов времён Америго, а круглый потолок под коническим верхом превратил в ночное небо северного полушария – серебряные звёзды по синему фону, с сохранением рисунка созвездий. Пюпитр принял на себя самый дорогой и полный Атлас, из имевшихся в продаже. Глобус занял место по центру кабинета, а телескоп «Зенит» кочевал от бойницы к бойнице, когда музы литературы отворачивалась от меня.
    Кстати, об одной из муз. Не поверишь, начал писать лирику! Хвалить себя не приято, хотя даже один из моих собратьев по перу, человек воспитанный, аристократ, позволил себе эпистолярно воскликнуть по поводу, кажется, поэтических успехов, застряв в осеннем Болдино: «Ай, да Пушкин! Ай да сукин сын!». Не пугайся, стихов своих высылать Тебе не стану, но на три из них сам Квасневский написал музыку, и, вполне вероятно, Ты сподобишься услышать их на каком-нибудь концерте современного романса. Ей-Богу, не вру! Своими ушами слышал, врубив как-то «ящик».
    Да, Зинаида, Ты догадалась: этим разговором о своих поэтических успехах я оттягиваю ответ на вопрос, а как проза. Пора ответить честно… С прозой так ничего и не вышло. Увы! В своём кабинете в башне, когда не требовал меня к священной жертве Аполлон, я разглядывал в трубу звёзды, выискивая среди них планеты, чувствовал себя Галилеем, узнавая в туманных пятнах на Луне моря и океаны, убеждаясь в наличии кольца у Юпитера и догадываясь, что красная клякса, на линзе инструмента – это Марс. Встретил и проводил навсегда комету Галлея. Через восемь десятков без малого лет, когда она вновь вернётся к Солнцу, наблюдать за ней уж точно я не буду.


    XXIII.Мысли о вечном


    Не помню уже, может быть эта мысль, может другая о собственной бренности, заставила меня задуматься о последним пристанище. Мне совсем не улыбалось с деревенского погоста, в соседстве с местом кремации князя Трувора, смотреть на мой Остров, на котором будут хозяйничать какие-то неведомые мне люди без всякого почтения к основателю Дома. Нет, первый хозяин имеет право стать своим прахом и плитой над ним, подписанной личным именем, частью прижизненных владений, слиться с ними. Из всех вариантов, как это осуществить, выбрал такой: Остров после моей смерти переходит экологическому ведомству, которое имеет право разместить на свободной площади приборы метеостанции и прочие для наблюдения за озером. Но капище Божества словен и Дом, другие постройки, что отразится в заверенном нотариусом завещании, должны оставаться в первозданном виде. При этом в кабинете, в башне, перестановка предметов строго запрещена; там остаётся мой дух за запертой дверью. В других помещениях новым владельцам разрешается хозяйничать по-своему.
    Под «другими постройками» я подразумевал часовню со склепом под полом. Уверен, Ты догадалась… Районный архитектор по моему умозрительному эскизу сочинил на бумаге сооружение в византийском стиле – овальную в плане башню с контрфорсами и низким куполом; Калинин со товарищи возвели её на среднем останце. Склеп в скале получился глубоким и сухим. Кирилл Андреевич привёз из Печор священников, они освятили часовню в присутствии десятка два деревенских жителей. Я обещал народу открывать часовню по церковным праздникам для всех, пока в деревне не построят церковь.
    И вот тут дал маху, о чём вскоре пришлось горько пожалеть…


    XXIV …И от судеб защиты нет


    Мне бы догадаться до «принятия христианства» на Острове навестить Божество словен с дарами, да объяснить ему мотивы своих действий, да убедить его, что на личные владения идола никто не покушается и северный останец остаётся в полном его владении. Но я пренебрёг правилами хорошего тона. Возможно, вину свою мог бы загладить, приведя притч на капище после службы под предлогом экскурсии, но из головы вылетело. А эти древние кумиры, «бълваны», скажу Тебе, существа злопамятные, мстительные. Всего одна тысяча лет прошла с тех пор, как северяне, соблазнённые восточным Богом, предали властелина словенских душ . Что для бессмертного духа тысяча лет? Мгновение! Обида не забылась. Но кому мстить? Не так часто появляются на безлюдной скале насмешники с профессорским званием. Вот и осталось ему лишь растапливать божественным гневом плавленые сырки. Но тут появился на Острове постоянный житель, мужик с понятием, хоть и чужак, не словен. В отсутствии волхвов исполняет их обязанности исправно: капище обновил, не забывает приносить жертвы пищей. Подобрел каменный старик. И тут вдруг такое предательство со стороны мил-чоловека. Ставит он (то есть я) жертвенник Богу-победителю. Добро бы в деревне, так нет, прямо под носом, на территории, где, казалось истукану, время остановилось при отступлении материковых ледников. И хоть бы извинился! Показал спину, уводя гостей в Дом, к столу. Ужо тебе!

    Болеть я начал со следующего утра после освящения часовни. Предвижу Твою скептическую улыбку. Нет, праздничное питие, обильная закуска здесь ни при чём. Ничего лишнего в тот день я себе не позволил. Сначала заболела душа в предчувствии какой-то беды. Вопреки своему обыкновению, долго не поднимался с постели, устроенной возле неубранного стола, когда гости отбыли на «Варяге» уже в темень, держа курс на огни фермы. Фрайди печально посматривал в мою сторону, устроившись под столом: когда же завтрак, хозяин? Наконец я поднялся, принял на всякий случай ассорти из аллохола, ношпы, фестала, угольных таблеток и ещё какой-то дряни, что нашлась в аптечке. Объедков хватило собаке на два дня, а опивки слил в озеро – рыбкам на радость.
    Боли в желудке начались через неделю. Не стану утомлять тебя подробностями. Сначала терпел, занимался самолечением с помощью Анны. Когда терпеть стало невмоготу, переселился в отдельную палату областной больницы. Фрайди пристроил на ферме. Горечь разлуки с хозяином, думаю, подсластили ему лохматые девочки из собачьего племени, к коим стал он неравнодушен с некоторых пор. Дом остался под надзором моих друзей. Местные эскулапы изучили меня всеми доступными методами и только руками развели: ничего не понимаем, может быть, заграница поможет. Связался с Падюковым. Тот ответил: приезжайте.

    Лечу… Этим словом заканчиваю первую часть повествования. Даст Бог (и моё островное Божество), продолжу. Не даст, напиши, Зинаида, от себя: рукопись осталась незаконченной.

    *

    Заключение от душеприказчицы


    Двенадцать месяцев миновало. Подождала ещё с полгода. От Санарова никаких вестей. Да жив ли он? В приписке к пакету сообщал, что летит за границу. Однозначно, в США, к Падюкову, что подтверждается последними фразами рукописи. Попробую найти его через русского американца. Дай, Бог, памяти, в какой день он вылетал? Точно не припомню. Через друзей обратилась в соответствующую службу. Ответ обескуражил: пассажир с такой фамилией Россию не покидал в последние три года. Вот так штука!
    Через Международный Совет соотечественников нашла графа Шереметьева. Тот с писателем Санаровым никогда не виделся, но несколько лет тому назад получил машинописный текст, кажется, романа в стихах, что-то вроде «Илиады»… Да, да, верно, «Историада»! Нет, не читал, руки не доходят. Падюков? Был такой, сын эмигранта, основал «Братство словян Руси». Давно умер, в Калифорнии.

    Заинтригованная, приступила к поискам с другой стороны. В Изборске нашла научную сотрудницу исторического заповедника по имени Елена. Толстые ножки – сходится! Писателя из Москвы она хорошо помнила; водила его к «могиле» Трувора, познакомила гостя с Верховным Божеством словен. Удивилась, когда я упомянула Остров: «Какой остров? Идол на склоне горки, под городищем стоит. Показать? Идемте!».
    Спускаться к обломку серой скалы, стоящему торчком в каменной мешанине известняковых глыб, мы не стали: склон крутой, мокро, скользко. Отсюда в километре, примерно, на востоке, что-то блестело за зубчатым верхом леса, просматривались крыши строений. Спросила Елену: «Там озеро Трувор?» - «Так себе, озерко. Таких в Изборско-Мальской долине немало. Только почему Трувор? Местные жители называют его Городищенским». – «Тогда, Лена, может быть, в Словенской долине есть озеро Трувор?» - «Словенской? Долины с таким названием здесь нет». – «Погодите, погодите, Лена! Вон те крыши – ферма Кирилла Андреевича?» - «Ну да, его». – «Сможете проводить меня туда?» - «К сожалению, мне в крепость пора. Вы идите этим просёлком, минут за тридцать выведет».

    Колея, выбитая автомобильными и тракторными шинами, тележными колёсами, скоро вывела меня к добротным строениям усадьбы на бугристом берегу водоёма, размером с футбольное поле. Это и было Городищенское озеро, самое крупное, как потом оказалось, в долине. В него вливался ручей на границе фермерских владений. Другой ручей вытекал в направлении блестевшего вдали водоёма, на глади которого что-то чернело.
    Кирилл Андреевич оказался точно таким, как описал его Санаров: «квадрат» с бородой. Писателя он помнил. Москвич сначала прожил у него с неделю, потом долго не появлялся, наконец, возник, будто из-под земли, какой-то потрёпанный, изнурённый. Долго отходил на природе, ночуя в шалаше на обратной от фермы стороне Городищенского озерца. К нему прибилась бродячая собачонка. Куда они потом направились, фермер не знает.
    Нам с Кириллом Андреевичем хватило несколько минут, чтобы сделать полукруг по берегу водоёма. Остановились у истекающего из него ручейка, присели на кривую вётлу. Отсюда, в сотне метров, виднелось соседнее озерцо, в котором и десяток уток не развернётся. По центру его я разглядела скальный выступ. На нём разве что присесть можно, пересекая вброд эту лужицу. Пришло грустное понимание: вот он, Остров Санарова…

    Возвратившись в Москву, поиски моего бывшего друга не прекратила. Не буду описывать подробности своего долгого, упорного труда.
    В конце концов обнаружила подвальное помещение, которое последние десять лет делил «ни по какому ведомству не числившийся», потерявший все документы Санаров с опустившейся женщиной, намного старше себя. Встретила меня при входе в подземелье ласковая дворняжка, побежала впереди на оклик снизу: «Фрайди, кого там принесло?».
    Любушка (именно так, не Люба не Любка, представилась хозяйка) подметала улицу, получку из ЖЭУ тратила на сахар, из сахара гнала самогон. Бумажка в пятьсот рублей развязала её язык. А тот поведал мне, что её сожитель, по кличке Писатель, состоял «вторым химиком» при кормильце-аппарате. Всё стучал на «красной машинке», когда был трезв, в самые чёрные дни не позволял её продать, хотя продали буквально всё, что покупалось на соседнем рынке. Зарплаты дворничихи хватало только на производство спиртного; закусывали, чем Бог пошлёт. Во хмелю Писатель бредил, всё какой-то остров вспоминал, сытую, вольную жизнь на нём. Наконец, настучав стопку бумаги, забрав последние деньги, куда-то её отнёс.
    В тот день женщина спустилась в подвал поздно, нашла Писателя спящим на койке поверх тюфяка в одном ботинке. Подвинуться на окрик сожительницы он не пожелал. Она откатила его к стене, легла рядом и тут, ощутив спиной холод, поняла, что рядом – труп.
    Куда его отвезли – в крематорий, в яму – не знает. А машинку обменяла на бутылку водки. Романы (ударение на «о») она не пишет.

    Я вышла из подвала на воздух, под солнце. И… позавидовала Санарову. Он был самым счастливым из нашего писательского круга. У него был Остров.

    Сокуровъ~









    Добавь ссылку в БЛОГ или отправь другу:  добавить ссылку в блог
     




    Добавление комментария
     
    Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищенной ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
    Введите два слова, показанных на изображении:*



    Голосование
     

    "Экономика всему голова"
    "Кадры решают все"
    "Идея, овладевшая массами..."
    "Все решится на полях сражений"
    "Кто рулит информацией, тот владеет миром"



    Показать все опросы

    Популярные новости
     
     
    Loading...
    Теги
     
    Великая Отечественная Война, Виктор Янукович, Владимир Путин, власть, выборы на Украине, геополитика, Евразийский Союз, евромайдан, Запад, Запад против России, информационная война, Иосиф Сталин, история, история России, киевская хунта, Крым, культура, либерализм, мировой финансовый кризис, народ, НАТО, нацизм, национализм, общество, Партия регионов, политика, Православие, Россия, русские, Русский Мир, русский язык, Сергей Сокуров-Величко, соотечественники, СССР, США, Украина, украинский национализм, церковь, экономика

    Показать все теги
    Календарь
     
    «    Ноябрь 2018    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     1234
    567891011
    12131415161718
    19202122232425
    2627282930 
    Наши друзья
     





    Google+
    Редакция может не разделять позицию авторов публикаций.
    При цитировании и использовании материалов сайта в интернете гиперссылка (hyperlink) {ss} на "Русский мир. Украина" (http://russmir.info) обязательна.
    Цитирование и использование материалов вне интернета разрешено только с письменного разрешения редакции.
    Главная страница   |   Контакты   |   Новое на сайте |  Регистрация  |  RSS

    COPYRIGHT © 2009-2017 RusMir.in.ua All Rights Reserved.
    {lb}
     
        Рейтинг@Mail.ru